Юноша не думал о том, кого спасает. Он думал о движении диафрагмы, о проходимости дыхательных путей, о том, чтобы не сломать ребра. Его мир сузился до этого участка песка, до ритмичного давления ладоней и звука собственного тяжелого дыхания, смешанного с шумом прибоя.
И это сработало. Внезапно, между двумя нажатиями, тело под его руками вздрогнуло. Слабый, хриплый звук, похожий на скрип ржавых петель, вырвался из груди незнакомца. Томоё замер, не отрывая рук. Потом последовал мучительный, прерывистый вдох, и с ним — приступ сухого, дерущего горло кашля.
Парень отполз на колени, тяжело дыша. Усталость, которую он не замечал в пылу действий, навалилась на него всей тяжестью. Он вытер лоб мокрым рукавом и смотрел, как незнакомец, все еще не открывая глаз, кашляет, пытается вдохнуть, и чувствовал лишь острое, простое облегчение.
Жив.
И тогда незнакомец открыл глаза.
Томоё замер. Он видел глаза утопленников раньше — стеклянные, пустые, затянутые морской пленкой. Глаза, которые он сейчас открыл, были иными. Они были фиолетовыми. Не тусклыми, а яркими, как два соцветия дикой глицинии, в которые ударило утреннее солнце. И в них не было ни страха, ни растерянности, ни благодарности. Было ошеломленное, ледяное, абсолютное непонимание. Губы шевельнулись, выдавив хриплый, срывающийся на новый приступ кашля шёпот, который юноша едва разобрал:
— Что… ты делаешь?
Голос был молодым, но в нём была непривычная глубина и какая-то странная, чужая интонация.
Томоё медленно выдохнул, отряхивая песок с потертых хакама. Адреналин отступал, оставляя после себя обыденную усталость и осознание того, что работа сделана, а проблем — прибавилось.
— Возвращаю тебя с того берега, — просто сказал он, его собственный голос звучал хрипло от напряжения. — Больше ничего не делаю. Можешь дышать сам?
Фиолетовые глаза изучали его без тени эмоций. Незнакомец попытался приподняться на локтях, тело его дрожало от слабости, но движение было удивительно координированным. Он не просто беспомощно закашлялся, а откашлялся, вытер тыльной стороной ладони губы и снова перевел этот пронзительный взгляд на Томоё.
— Дышу, — констатировал он, и это звучало как отчет, а не как облегчение. — Зачем? — снова спросил он тем же тоном, как будто спрашивал о погоде, а не о спасенной жизни.
Томоё нахмурился. Вопрос поставил его в тупик.
— Ты тонул. Я вытащил. Вот и весь «зачем», — он пожал плечами, вставая. Его взгляд скользнул по горизонту. — Здесь долго оставаться нельзя. Сейчас рыбаки начнут выходить. Им не понравится, если найдут здесь тебя.
Он снова протянул руку, на этот раз просто чтобы помочь подняться.
— Меня зовут Томоё. А тебе лучше идти со мной. Обсохнешь, согреешься. Потом видно будет.
Райто посмотрел на протянутую руку, затем на свое собственное бледное запястье, на темно-синие пряди мокрых волос, прилипшие к коже. В его взгляде промелькнула тень какой-то внутренней борьбы, будто он взвешивал нечто невероятно важное. Вблизи он разглядел детали, ускользнувшие раньше: эти живые карие глаза, тонкие брови, и… странный, неестественный оттенок собственных волос спасителя. Они были угольно-чёрными, но чернота казалась приглушённой, уставшей, а у самых корней и на висках, куда задели мокрые пальцы, проступал тусклый, но совершенно явственный серебристый цвет, словно волосы когда-то старательно замарывали сажей или темной глиной, и краска уже давно слазила. Потом, с тем же ледяным усилием воли, которое позволило ему подняться, он взял руку Томоё.
Хватка была слабой, но не вялой. Твердой, как сжатый лед.
— Райто, — произнес он тихо, словно выдавая секрет.
— Ладно, Райто, — кивнул Томоё, помогая ему встать.
Он почувствовав, как тело парня качнулось, едва они сделали первый шаг от кромки воды. Юноша не спрашивал разрешения. Его рука, жилистая и сильная, плотно обхватила Райто за талию, взяв на себя большую часть веса. Голова ками слегка кружилась, в ушах стоял легкий шум, и он с отстраненным удивлением осознал, что эта опора — твердая, надежная — на самом деле… облегчала ему движение. Томоё был выше его сантиметров на десять, и это незначительное различие в росте делало его поддержку удивительно удобной, позволяя Райто не обвисать, а идти, хоть и с трудом, переставляя ноги.
— Держись. Дорога в гору.
И он повел его, все еще шатающегося, но неуклонно идущего, вверх по тропинке, прочь от моря, которое отдало свою добычу, и от прошлого, которое уже не имело над этим юношей с фиолетовыми глазами никакой власти. Томоё не знал, кого он ведет. Он знал лишь, что спас человека, и этого сейчас было достаточно. А все остальное, как говаривала его мать, «покажет утро следующего дня».