Они медленно, шаг за шагом, стали подниматься. С каждым движением, с каждым напряжением мышц, в теле Райто оживало воспоминание о боли. Тупая, всепроникающая ломота, оставшаяся после барьера Идзанаги, спала, уступив место чему-то новому, острому и влажному. Под тяжелой, мокрой тканью «Одеяния Ночи», которое теперь казалось просто странной, чужой одеждой, его кожа горела.
И вот, на особенно крутом подъеме, когда Томоё сильнее потянул его за собой, Райто почувствовал знакомое, ужасное тепло, поползшее по его боку и спине. Не морская вода. Более густая, более липкая. Он замер на мгновение, и Томоё тут же остановился, настороженно глядя на него.
— Что? Слабость? — спросил парень, его карие глаза пристально изучали бледное лицо Райто.
Райто молча покачал головой. Он не мог найти слов. Он лишь ощущал, как по его коже, под тканью, расползаются теплые, медленные струйки, знакомые по запаху и чувству. Кровь. Те самые глубокие раны, которые Идзанаги не смог исцелить до конца, эти скрытые трещины в его божественной плоти, открылись вновь от напряжения и усилия. Он почувствовал, как влага пропитывает ткань на спине, на боку, на ногах — там, где невидимые клинки сжимающегося барьера рассекали его.
Томоё, видя его молчание и неестественную бледность, не стал настаивать. Его взгляд упал на песок под их ногами, и его тонкие брови резко дрогнули. Среди влажных отпечатков их ног на серо-желтом песке проступили новые, темные, почти черные в косых лучах рассвета пятна. Они были небольшими, но отчетливыми. И они шли от Райто.
— Ты… ты истекаешь? — в голосе Томоё прозвучала тревога. Он не видел ран, но видел их след.
Райто, превозмогая внезапный приступ тошноты от этого осознания, кивнул, едва заметно.
Юноша закусил губу. Его взгляд метнулся к своему дому, еще такому далекому на склоне, затем снова к темнеющим пятнам на песке. Рыбаки могли выйти в любую минуту.
— Ничего, — сказал он с внезапной, грубоватой решимостью, крепче обхватывая Райто. — Чем быстрее дойдем, тем быстрее разберемся. Только не обмякни.
Они двинулись дальше, и теперь Томоё вел его не просто как слабого, а как тяжелораненого. Он выбирал путь тщательнее, избегая резких подъемов, поддерживая так, чтобы минимизировать тряску. Райто шел, стиснув зубы, чувствуя, как с каждым шагом тепло крови растекается по его телу шире, пропитывая холодную ткань и начиная стекать по коже. Он смотрел под ноги и видел эти темные капли, падающие на светлый песок, на серые камни, на упругую хвою. Это был след, ведущий от моря прямо к нему.
Когда они наконец достигли плоской площадки перед хижиной Томоё, ноги Райто уже дрожали от усилия и потери крови. Темные пятна на его темно-синем «Одеянии» стали обширными и мокрыми на вид. Томоё, не выпуская его из надежной хватки, пятясь, отодвинул ногой в сторону тяжелый дверной щит – грубый, плетеный из бамбука и неровных досок прямоугольник, привязанный к столбу веревкой из лыка. Он с глухим, шуршащим звуком пополз по утоптанной земле, открывая черный провал входа.
Внутри, в прохладной полутьме, запах сырой земли, дыма и сушеных трав смешался с новым, сладковато-медным и тревожным — запахом свежей крови. Томоё почти втащил Райто внутрь, усадил его на земляной пол у холодного очага.
— Сиди. Не двигайся, — приказал он, и в его голосе не было места для пререканий. Он снова принялся разжигать огонь, но теперь его движения были еще быстрее, еще более целеустремленными. Когда пламя уверенно занялось, осветив хижину трепетным оранжевым светом, Томоё повернулся к Райто. Его взгляд был твердым и профессиональным, взглядом человека, привыкшего к травмам, пусть и не таким странным. — Покажи.
Райто, после мгновения внутренней борьбы, медленно, со скрипом размякших мышц, стянул с себя мокрую верхнюю часть одежды. Воздух хижины коснулся его кожи ледяным поцелуем, и он вздрогнул. В свете огня раны предстали во всей своей чудовищности. Это были не ровные порезы от клинка и не рваные раны от когтей. Это выглядело так, будто его плоть изнутри давило неимоверной силой, а затем разрывало. Длинные, глубокие трещины, похожие на удары молнии, расходились по его торсу, спине, плечам. Кожа вокруг них была воспаленной, багровой, а из самих ран, медленно, но неумолимо, сочилась алая кровь. Некоторые из них, самые глубокие, казалось, лишь слегка затянулись тонкой, хрупкой пленкой, которая теперь лопнула.
Томоё замер, и его лицо на миг стало каменным. Он видел шрамы у рыбаков, раны от сетей, крючков, даже акульи укусы. Но это… это было иное. Это выглядело так, будто этого юношу пытались раздавить между небесами и землей.