— Матерь богов, — вырвался у него сдавленный шепот. Но долго раздумывать было некогда. Он вскочил, схватил одну из плетеных корзин, начал вытряхивать из нее содержимое: несколько свертков с сушеными бурыми водорослями комбу, пучки темных листьев полыни ёмоги и корневищ кровоостанавливающего горца птичьего. — У меня нет настоящих снадобий, — бросил он через плечо, разрывая водоросли на длинные, липкие полосы. — Но морская комбу стягивает и очищает, а эта дрянь, — он ткнул пальцем в пучок горца, — хоть как-то останавливает кровь. Ёмоги от гнилости. Мать учила. Придется потерпеть.
Он подошел к Райто с комками водорослей и травы в руках. Его движения, обычно такие ловкие и точные, были теперь осторожными, почти что почтительными перед лицом такого разрушения.
— Это… будет больно, — предупредил он просто, без лишних слов.
Райто лишь кивнул, уставившись в потрескивающее пламя, от которого потянуло горьковатым дымком суги— японский кедр. Боль была его старым знакомым.
Томоё работал молча, сосредоточенно. Он не просто прикладывал водоросли — он плотно обматывал ими самые глубокие трещины на теле Райто, используя тонкие, жесткие полоски высушенной коры тутового дерева в качестве фиксаторов. Соленый, йодистый запах моря смешивался с горьковатым, пыльным ароматом полыни и едва уловимой сладостью коры. Растертые листья горца птичьего, темно-зеленые и липкие, действительно замедляли сочение крови, вызывая холодящее, стягивающее ощущение.
Он поднялся, подошел к дальнему углу хижины, где в большой глиняной кадке стояла вода. Зачерпнул деревянным ковшом, смыл с рук кровь, затем вернулся к очагу.
— Отвар из коры ивы и листьев пахучей полыни, — пояснил он, заметив взгляд Райто, снимая с цепи котелок. — От жара в ранах и чтобы дурная кровь уходила. Не вкусно, но поможет.
Райто лишь кивнул. Он чувствовал, как под повязками раны пульсируют тупой, глубокой болью, но острое, режущее ощущение ушло. Слабость, однако, накатывала новая, липкая и всепоглощающая — следствие потери крови и чудовищного напряжения. Тело, веками не знавшее немощи, теперь требовало покоя.
Томоё уселся по другую сторону очага. Он достал из другой корзины пару сушеных рыб, насадил их на заостренные палки и воткнул в землю у углей. Запах жареной рыбы и горьких трав медленно вытеснял из хижины медный дух крови.
Томоё уселся по другую сторону очага, подложив под себя свернутое старое кимоно. Он достал из другой корзины пару сушеных рыб адзи, насадил их на заостренные палки из бамбука и воткнул их в плотную, утрамбованную землю пола у самых углей очага, чтобы они постепенно прогрелись. В хижине воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев, шипением нагревающейся воды с травами и далеким, вечным шумом моря.
— Эти раны… — начал Томоё, глядя в пламя.
Но ему не дали закончить. Снаружи, со стороны тропы, донеслись грубые голоса и тяжелые шаги, приближающиеся к хижине.
Томоё замер. Все его тело, только что расслабленное в усталости, мгновенно напряглось, как тетива лука. Его взгляд стал острым и диким — тем самым, каким он высматривал акульий плавник среди волн. Он не просто насторожился. Он преобразился. Из уставшего юноши он в миг превратился в загнанного зверя.
Губы его беззвучно сложились в привычное, горькое проклятие, обращенное к несправедливости духов и людей.
Его действия были стремительными. Он рванулся к очагу, сорвал с бамбуковых палок полусырую рыбу и швырнул ее в темный угол. Одним взмахом руки он засыпал яркие угли в ирори серой, удушающей золой. Свет погас, оставив лишь багровые отсветы и узкие полосы утреннего света из щелей. Воздух наполнился едким дымом тлеющих углей.
— Встать не можешь? — прошипел он в сторону Райто, уже хватая со стены грубую, влажную сеть и старое, дырявое лохматое покрывало из спрессованного камыша и тряпья
Райто, придавленный слабостью, лишь отрицательно качнул головой.
— Тогда лежи и не издавай звука, как камень на дне, — приказ прозвучал недрогнувшим шепотом. Томоё набросил на Райто сначала фтон, а сверху, с неожиданной силой, накинул тяжелую, мокрую сеть. Потом схватил с пола пустую плетеную корзину и швырнул сверху, создавая бесформенный холм мусора в углу. Со стороны это должно было выглядеть как куча отбракованного снаряжения.
Шаги снаружи стали громче. Слышны были два голоса. Один — хриплый, простуженный, другой — молодой и наглый.
— ...говорю тебе, видел! Следы вели прямо сюда, к его жилищу. Кровь, Таро, настоящая кровь!
— Может, нерпу притащил на завтрак? Или морского пса потрошил?