— В такую рань? Да он и сети-то не проверил еще. Здесь кроется злое дело, говорю!
Томоё одним прыжком оказался у входа, схватив на ходу старую, сломанную бамбуковую удочку. Он не стал отодвигать щит. Он встал перед ним, расправив плечи, заблокировав вход своим телом. Его силуэт стал плотным и непреодолимым. Все следы усталости слетели с его лица. Осталось только пустое, каменное выражение, за которым скрывалась готовая к взрыву ярость.
Щит снаружи дернули, но веревка из лыка держала.
— Эй, Томоё! Отодвинь свой щит! — прохрипел молодой голос.
— Убирайся, Дзиро, — голос Томоё прозвучал с другой стороны щита, низко, ровно и без единой нотки приглашения. — Не время для чужих глаз.
— Мы с Таро видели. По тропе кровавые пятна. До твоей двери. Кого ты там прячешь? Чужака, несущего скверну ? Раненого лихого человека с разбитого судна? — голос Дзиро звенел любопытством и злорадством.
— Никого не прячу, — голос Томоё был твердым, как прибрежный валун. — Сам поранился, точил крюк. Понял? Иди проверяй свои сети, а то воронье всё поклюет.
Наступила пауза. Слышно было, как за дверью двое перешептываются.
— Лжет он, — настойчиво сказал Дзиро.
— А тебе-то что? — проворчал хриплый голос Таро. — Парень и правда мог. Он всегда один, как призрак пустынного берега.
— Кровь-то свежая была! А он тут сидит, щит не открывает...
Томоё, не меняя позы, медленно, со скрипом опустил на утрамбованную землю пола заостренный конец бамбуковой удочки. Звук был негромкий, но отчетливый — звук поставленного на землю оружия. Говорящий звук.
— Слова кончились, Дзиро, — произнес Томоё, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме ледяной сдержанности. Что-то короткое, острое и несущее угрозу, как осколок раковины. — Уходи. Сейчас.
Тишина за дверью продлилась еще три долгих секунды. Потом послышался недовольный ворчливый выдох и отдаляющиеся шаги.
Томоё не двигался, пока звуки шагов не растворились в шуме прибоя. Только тогда его плечи чуть опустились. Он повернулся, подошел к куче тряпья и сетей и стащил с Райто укрытие.
В полумраке их взгляды встретились. Томоё дышал чуть чаще обычного, его лицо все еще было маской, но в глазах бушевало что-то темное. Он глубоко, с дрожью, выдохнул.
— Они вернутся, — сказал он тихо, но теперь в его голосе была лишь усталая констатация. — Дзиро — упрямый пес, а Таро — заяц, но заяц с долей правды. Они начнут шептаться. Придут с вопросами. Не сегодня, так завтра. С восходом луны. Когда вернется мать.
Он посмотрел на Райто, на его бледное лицо, на темные повязки, проступающие сквозь тонкую ткань его странной одежды. Взгляд его смягчился.
— Мать… она мудрее. Она найдет, что сказать людям. Надо просто дождаться ее.
Юноша потупил взгляд, снова подошел к очагу и осторожно, тонкой палочкой, разгреб золу, раздувая тлеющие угли. Через мгновение в ирори снова заиграло скромное, теплое пламя. Он долил воды в котелок с остывшим отваром, поправил дрова.
— Отдохни, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Пока моя мама не вернулась.
Он уселся на свое место у очага, поджав под себя ноги, и уставился на огонь. Тишина была уставшей, выжидательной.
Райто, повинуясь немому приказу и собственной немощи, медленно опустился на бок, на жесткую циновку - мусиро. Боль была тупым, далеким гулом. Тепло от очага, густой запах дыма и трав опьяняли ослабевшее сознание. Веки стали тяжелыми.
Он не заметил, как его рука бессознательно нащупала край грубого посконного кимоно Томоё, а потом слабо сомкнула пальцы вокруг его запястья. Томоё не вздрогнул. Он лишь обернулся и замер, глядя на эту хрупкую, доверчивую хватку. Что-то внутри него, холодное и настороженное, растаяло в тепле очага и этом беззащитном жесте.
Райто спал беспокойно. Его дыхание сбивалось, а из-под сомкнутых ресниц по бледным щекам медленно скатилась слеза. Потом еще одна. Он плакал во сне. Тихо, беззвучно, и от этой беззвучности в груди Томоё сжалось острое, щемящее чувство, которого он не мог назвать.
Не раздумывая, движимый порывом, гораздо более сильным, чем осторожность, Томоё протянул руку. Его шершавые пальцы осторожно коснулись влажной щеки, убирая с лица спящего черно-синюю прядь волос. Он заправил ее за ухо, и его прикосновение задержалось там, на мгновение, легкое, как дуновение ветра с моря.
На его усталом лице расцвела тихая, светлая улыбка. Она была грустной, но полной какой-то новой, незнакомой теплоты. Он смотрел на спящего и на пальцы, сжимающие его запястье, понимая, что все уже изменилось.
— Похоже, моя жизнь с тобой больше не будет прежней, Райто, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в треске огня. Но в них не было тяжести или сожаления. Было странное, нежное удивление. Как будто он нашел на берегу не раненого человека, а диковинную раковину.