А потом всё стихло.
***
Именно тогда щит снаружи снова задрожал от нетерпеливых ударов, и голос его матери, теперь уже сорванный от ужаса, врезался в тишину:
— Томоё! Открой немедленно!
Он поднял глаза от руки Райто к двери. В его взгляде вспыхнул животный страх за Райто. Томоё резко, но бесшумно поднялся, сделав шаг к выходу, потом ещё один, стараясь ступать так, чтобы не хрустнула ни одна соломинка на полу.
Он приник к щиту, прежде чем отодвинуть его, и прошептал в щель, задыхаясь:
— О-каасан...тише, прошу вас. Тут… тут спит человек. Раненый. Не будите.
Щит отъехал, и в проёме возникла её фигура — невысокая, худая, закутанная в поношенное, но чистое кимоно. Лицо, измождённое трудом и ветром, было искажено не гневом, а белой, леденящей яростью страха. Она не вошла. Она врезалась внутрь, и первым её движением была не попытка понять, а резкий, оглушительный удар ладонью по лицу сына.
Звук шлепка был сухим и громким в тишине хижины.
— Почему я вижу пепел на твоих висках? — её шёпот был острее крика, полон такой ненависти к собственной судьбе, что Томоё отшатнулся, прижав ладонь к горящей щеке. — Ты забыл, что случилось с отцом? Ты забыл, из-за чего он принял свою смерть? Ты хочешь, чтобы Аматэрасу-омиками обратила свой лик на нас и отняла у матери её последнюю кровь? Для меня жизнь моего сына дороже, чем долг перед её посланниками!
Томоё, всё ещё оглушённый ударом, качнулся, но не отступил от прохода, ведущего вглубь хижины, к спящему Райто. Губы его дрожали, но голос нашёл силу, низкую и надтреснутую:
— Матушка, умоляю вас… этот человек… его не посылали боги. Он пришёл с моря. Он…
Второй удар был сильнее. Костяшки её пальцев задели зубы, и на губе Томоё выступила тёплая, солёная кровь. Боль пронзила челюсть, в глазах помутнело.
— Мерзавец. Глупец. Как ты можешь быть таким слепым? — её глаза, блестящие от невыплаканных слёз, метались по его лицу и по серебристым прядям у висков.
И именно тогда, в этом хаосе ярости и страха, её взгляд, скользнув мимо плеча сына, краем глаза зацепился за темноту в глубине хижины. Не за фигуру, не за лицо — за длинные чёрные волосы.
Она замолчала, уставившись поверх дрожащего Томоё в темноту.
Томоё, не в силах выдержать её взгляд, полный древнего ужаса, рухнул на колени. Слёзы, смешанные с кровью с разбитой губы, текли по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки.
— Матушка… прошу… — его голос был сдавленным, разбитым, но в нём горела отчаянная искренность. Он схватил край её кимоно, прижимаясь лбом к грубой ткани. — Не трогайте его. Клянусь прахом отца… он не от них. Боги… если они чего и желали, так это его смерти. Я вытащил его из воды.
Мать стояла, окаменевшая. Её грудь тяжело вздымалась. Слова сына не смягчили её, а лишь раскалили старую рану докрасна.
— Смерти? — её шёпот был похож на скрежет камней. — Они всегда желают смерти. Твой отец…исполнял приказы Аматэрасу, пока не родился ты. От него тебе достались эти проклятые серебристые волосы. Амэ-вака-хико выбрал нас. Семью. Он осмелился сказать «нет» Аматэрасу-омиками.
Её голос дрогнул, в глазах вспыхнуло отражение давнего ужаса.
— Она явилась к нему в огне. Небесный огонь сошёл с холма. Он не убежал. Он стоял и смотрел на меня… а потом… — её слова оборвались. — От него осталась лишь горсть пепла. Он умер, потому что выбрал тебя. А теперь ты выбираешь этого и тянешь в наш дом ту же гибель!
Она выдохнула, и в этом выдохе была вся накопленная годами ярость и бессилие.
— Если ты хочешь последовать за ним… если твой выбор — смерть от её руки… то я сама отправлю тебя к предкам. Лучше мёртвый сын от моей руки, чем сын, сгоревший заживо в её милости!
Её глаза, блестящие от безумиства горя, метнулись по сторонам. У стены, среди хлама, валялась короткая, прочная палка — рукоять от сломанного весла. Она наклонилась, схватила её. Лицо её было безжалостным.
— Я выбью эту дурь из тебя. Выбью вместе с памятью об отце, если надо!
Первый удар пришёлся по плечу, второй — по спине. Томоё взвыл от боли, но не отпустил край её одежды, не пытался убежать. Он лишь пригнул голову, принимая удары, будто это была справедливая кара. Солёный вкус крови во рту смешивался с горьким вкусом безнадёжности.
Именно тогда в глубине хижины что-то зашевелилось.
Райто, вырванный из объятий тяжёлого, болезненного сна грубыми звуками и криками, не понимал, где он. В ушах звенело, тело горело, но сквозь туман сознания пробивался один ясный звук — звук ударов и сдавленных стонов Томоё. Инстинкт, более древний, чем разум, заставил его дернуться.