И тогда время остановилось.
Шум ветра снаружи смолк. Замерли тени от последних угольков в ирори. Даже пылинки в луче лунного света, пробивавшегося сквозь щель, застыли, недвижимые. Тишина стала абсолютной, густой и звонкой, как лёд.
Перед ним, в полуаршине от земли, воздух засверкал. Мириады крошечных, холодных искр, будто кто-то вытряхнул на полотно ночи горсть звёздной пыли. Они кружились, сливались и собирались, образуя не плотную фигуру, а её сияющий, полупрозрачный контур. Очертания были узнаваемы — высокий стан, струящиеся волосы, широкие рукава одеяния. Это был силуэт, сплетённый из самого мрака и звёздного света. На месте пояса-оби сияло сгущение золотистых искр, образующих полную луну. Лица как такового не было — лишь бледное свечение, вытянутый овал, и на месте глаз горели две далёкие, холодные, кроваво-красные звезды. Это был призрак. Цукуёми-но-Микото.
Ужас, острый и первобытный, сжал горло Томоё. Он прижал к себе Райто.
— Нет! — вырвалось у него в окаменевшую тишину. — Прочь! Он ещё дышит! Я не отдам его тебе, повелитель Ёми!
Он замахнулся свободной рукой, пытаясь отогнать видение. Но его рука прошла сквозь сияющий контур, нарушив россыпь звёзд. Искры разлетелись, закружились, как потревоженные светлячки, и тут же вернулись на место, восстановив форму. От прикосновения осталось лишь ощущение пустоты.
— Я не пришёл за его душой, юноша. — Звёзды в его очертаниях мерцали в такт беззвучным словам. — Я пришёл взглянуть на того, кто принял в своё сердце моё несчастное дитя. И я рад… что теперь у него есть защитник.
И сияющее видение сделало нечто немыслимое. Оно сместилось, не шагом, а плавным движением туманности. Оно оказалось рядом и склонилось над двумя юношами. Контур, лишённый плотности, приник к груди сына, туда, где слабо билось сердце. Мерцающие звёзды, формировавшие голову и щёку, почти коснулись окровавленной ткани. В этом жесте, переданном лишь движением света и тени, была вся немыслимая скорбь отца.
— Когда же мой малыш уже вырастет и сможет себя излечить. - прошептал Цукёуми, и по его лику полились слезы. Но это были не капли воды — это были крошечные, медленные струйки жидкого лунного света. Они упали на грудь Райто, на его одежду. Как только слёзы проникли через хаори в тела парня, его раны начали медленно затягиваться. Хриплое дыхание юноши стало чуть глубже, чуть ровнее.
— Лжец! — закричал Томоё, снова пытаясь оттолкнуть видение. Его пальцы лишь рассеяли на мгновение искры. — Я не отдам его! Я не знаю, кто он… но я буду спасать его до конца!
Звёздный призрак медленно выпрямился. Его форма колебалась, как пламя на ветру.
— Благодарю тебя… — прозвучал голос, ныне едва уловимый, уходящий. — Райто нужен покой. Но помни… защити его. Иначе тени Второй Луны, что дремлют в сердце перстня… вырвутся. И первая, кого они поглотят в своём голоде, будет твоя мать. Они воздадут месть любому, кто посягнёт на их господина.
С этими словами образ Цукуёми рассыпался окончательно. Последние искры погасли, будто их сдуло тем же ветром, что с воем вернулся в хижину вместе со звуками плача и хрипами.
Томоё застыл, ошеломлённый. Его взгляд в ужасе метнулся к лицу Райто. Цвет крови на губах казался не столь алым. Он жив. Дышит ровнее.
— Томоё…
Голос матери прозвучал хрипло, вырывая его из оцепенения. Она больше не кричала. Она смотрела на него, и в её очах бушевала буря из страха, раскаяния и непонятого ужаса перед тем, что она только что — краем сознания — могла воспринять как сдвиг в самом воздухе, как внезапную тишину и холод.
— Что… что сие было? — прошептала она, её взгляд скользнул с лица сына на Райто, и очи её расширились. Она видела. Видела, как кровь перестала сочиться сквозь ткань. — Что ты… что с ним?
Томоё не ведал, что ответить. Правда застряла у него в горле колючим комом.
"Ко мне приходил отец его. Цукуёми-но-Микото. Он лил слёзы. И ныне я должен охранять Райто."
— Он… ему немного полегчало, — выдавил он наконец, и собственный голос показался ему чужим. Он осторожно, с новой, щемящей нежностью, поправил Райто в своих объятиях, чувствуя под пальцами уже не лихорадочный жар, а глубокую, истощённую прохладу. — Ему нужен покой и… защита.
Последнее слово он произнёс тихо, но с такой непривычной твёрдостью, что мать вздрогнула. Она смотрела на него.
— От чего? — спросила она так же тихо. — От кого? От… меня?