Томоё покачал головой. Его взгляд упал на чёрный перстень, тускло поблёскивавший на пальце Райто. Камень будто дремал, но в его глубине чудилось коварное, дремлющее присутствие тьмы.
— От всего, — просто молвил он.
Он поднялся на ноги, держа Райто на руках. Он пошел к циновке и осторожно опустил юношу, подложив под голову свёрнутый футон. Райто кряхнул во сне, повернулся на бок, и его правая рука легла на грудь.
— Он останется здесь. — сказал Томоё, не оборачиваясь. Он чувствовал на спине взгляд матери, полный смятения. — И ты… — он обернулся, и его глаза встретились с глазами матери, — ты более не прикоснёшься к нему. Ты поклянёшься мне. Прахом отца.
Она медленно кивнула, не в силах вымолвить слово. Потом опустилась на пол у входа, уронив голову на колени, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий — уже не истеричных, а бесконечно уставших.
Томоё стоял, сжав кулаки. Обида и боль от её ударов ещё горели на его щеках и в рассечённой губе. Он хотел отвернуться, оставить её одну в этом мраке, как она оставила его в ярости. Но он смотрел на её согбенную спину, на седые пряди в её некогда чёрных, как смоль, волосах, и сердце его сжалось не от жалости, а от горького понимания. Они оба были в ловушке. Она — в ловушке страха перед прошлым. Он — в ловушке долга перед будущим.
Не сказав ни слова, он подошёл к ирори, осторожно разгрёб золу и подложил несколько сухих щепок. Огонь вспыхнул слабым, дрожащим язычком, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на стены. Он налил воды из глиняного кувшина в небольшой котёл и поставил его на огонь.
Звук его движений заставил мать поднять голову. Она смотрела на него заплаканными, опустошёнными глазами.
— Зачем… — начала она, но голос её сорвался.
— Молчи, — тихо прервал он её, но в его тоне уже не было прежней жёсткости. Он наклонился, взял край своего рукава и, смочив его в уже тёплой воде, подошёл к ней. — Лицо у тебя в пыли и слезах, хаха-уэ.
Он осторожно, почти неумело, вытер ей щёки грубой тканью. Она замерла, не в силах пошевелиться, позволив ему это сделать. Её рука дрогнула и поднялась, коснувшись его пальцев, всё ещё сжимавших рукав.
— Прости… — выдохнула она. — Прости свою безумную мать. Я видела в нём только гибель для тебя. Видела месть Аматэрасу… и не увидела самого тебя.
Томоё опустил руку. Его собственная обида таяла, растворяясь в усталости и этом странном, горьком сочувствии.
— Он не принёс гибель, — сказал он, глядя на пламя. — Я принял свой долг. Мне нужна твоя помощь, а не гнев.
Мать глубоко вздохнула, вытирая лицо собственным рукавом. Её движения стали чуть твёрже, будто простое действие вернуло её к реальности.
— Что мне сделать? — спросила она уже спокойнее.
Томоё молча подошёл к старой корзине, достал оттуда маленькую глиняную чашечку и кусочек туши — наследие отца, который когда-то вёл учёт урожая. Он растёр тушь в чашечке с небольшим количеством воды, пока не получилась густая, чёрная паста. Затем он сел перед матерью, повернувшись к свету.
— Корни, — коротко сказал он, указывая на свои виски. Серебристый отблеск волос был теперь словно клеймом, опасным знаком для чужих глаз.
Мать поняла. Её глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы иной, тихой печали. Она взяла чашечку и тонкую палочку из бамбука.
— Склони голову, дитя моё.
Её пальцы, привыкшие к грубой работе, сейчас были удивительно нежны. Она осторожно, прядка за прядкой, закрашивала светлые корни у его висков. В хижине стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и их дыханием.
— Как же ты похож на него. — Прошептала она так тихо, что это было едва слышно.
Томоё не ответил. Он чувствовал прикосновение её пальцев, запах туши и дыма, и в этот момент между ними не было ни ярости, ни страха. Была только тяжёлая, печальная связь двух людей, потерявших одного и обретающих теперь другого — хрупкого и опасного.
— Готово, — сказала она, откладывая палочку. Её взгляд был полон сложной, бездонной нежности. — Спи теперь. Я буду бдеть у входа.
— Нет, — сказал Томоё, вставая. — Ложись сюда. Мы все нуждаемся в покое.
Он указал на свободное место на циновке рядом с Райто, но на почтительном расстоянии. Мать колеблясь кивнула. Она погасила лишний свет, оставив лишь тлеющие угли, и устроилась, свернувшись калачиком у стены.
Томоё лёг между ними. Справа — тёплое, ровно дышащее тело Райто, слева — согнутая спина матери. Он лежал на спине, глядя в потолок, затянутый тенями. В ушах ещё звучал звёздный шёпот: «Защити его… иначе тени поглотят твою мать». Обет тяготел на нём. Но сейчас, в этой хрупкой тишине, под лёгкий храп уставшей женщины и спокойное дыхание исцеляющегося юноши, он чувствовал не одну лишь тяжесть. Он чувствовал странное, новое ощущение — что он не один. И это давало ему достаточно сил, чтобы наконец закрыть глаза и погрузиться в короткий, чуткий сон.