И мир перевернулся.
Холод был не простым холодом камня или железа. Он был живым, впивающимся, парализующим. Он пронзил кожу, как тысяча ледяных игл, и взвился по руке до самого плеча, выжигая на своем пути всё тепло. Томоё вскрикнул — коротко, подавленно — и резко дёрнул ладонь назад. Кончики его пальцев горели, будто он коснулся раскалённого, а не ледяного металла. На них выступила странная краснота, как при обморожении, и они онемели, перестав слушаться.
Он сидел, тряся травмированной рукой, с ужасом глядя на перстень. От него теперь исходил едва заметный, зловещий фиолетовый отсвет, пульсирующий в такт его собственному бешеному сердцебиению. Воздух вокруг кольца дрожал, как над раскалёнными камнями в полдень.
Внутри, во тьме подсознания, Курэй резко поднял голову. Его незримый взгляд устремился на неподвижное лицо Райто. Призрак уловил и лёгкое прикосновение гребня, и последовавшую дрожь от перстня.
— Что? — прошептал он с насмешкой. — Ты что-то ощутил? Через прикосновение к твоим волосам или через кольцо? Или может быть боль этого паренька?
На поверхности палец Райто под перстнем дёрнулся. Едва заметно. Но Томоё это увидел. Сердце его гулко стукнуло о рёбра. Он замер, затаив дыхание, уставившись на руку.
— Матушка… — позвал он шёпотом, не отводя взгляда. — Подойди. Посмотри.
Мать, дремавшая у очага, встрепенулась и приблизилась, стараясь ступать бесшумно. Она посмотрела туда, куда смотрел сын, и ладонь её непроизвольно поднялась ко рту.
Палец дёрнулся снова. Сильнее. Потом кисть медленно, преодолевая невероятную тяжесть, разжалась, и пальцы слабо пошевелились.
— Райто? — имя впервые сорвалось с губ Томоё за всю неделю не как часть внутреннего монолога, а как прямой, дрожащий вопрос.
Внутренняя тьма затрепетала. Курэй встал во весь рост, его призрачная форма стала отчётливей.
— Да. Наконец-то. Неужели твой упрямый рыбак достучался? — но в тоне его не было прежней язвительности, только внимание. — Собирайся, юный господин. Пора возвращаться. Твой верный пёс заскучал.
На поверхности веки Райто задрожали. Долгий миг борьбы — и они медленно, будто свинцовые, приподнялись.
Томоё застыл, охваченный вихрем чувств. Облегчение, радость, и вдруг — дикий, животный страх. Что он увидит в этих глазах?
Открылись глаза.
Цвет их был прежним — густо-фиолетовым, как сумерки перед бурей. Но взгляд… взгляд был пустым и невидящим. Он смотрел сквозь Томоё, в какую-то бесконечно далёкую точку. В них не было ни сознания, ни узнавания.
— Райто? — снова позвал Томоё, и голос его сорвался. Он осторожно коснулся его плеча. — Ты… ты меня слышишь?
Никакого ответа. Только медленный, ровный вздох. Но глаза оставались открытыми. Смотрели в никуда.
— Что с ним? — прошептала мать, и в её голосе снова зазвучал старый страх, но теперь приглушённый, смешанный с жалостью. — Он… он не здесь.
Курэй внутри сжал кулаки из тьмы.
— Глупая старуха. Не дает даже божеству прийти в себя. — Он склонился к лицу Райто, и его шёпот стал подобен ледяному ветру. — Слушай меня. Очнись. Тот, кто спас тебя, ждёт. Он зовёт тебя по имени. Услышь его, дитя.
На поверхности Томоё, не в силах вынести этот пустой взгляд, схватил руку Райто. Не ту, что с перстнем, а другую. Сжал её в своих ладонях, пытаясь передать тепло, жизнь, реальность.
— Я здесь...Возвращайся, — прошептал он отчаянно. — Я же говорил, что мы не друзья. Так докажи. Рассердись. Ударь меня. Что угодно. Только… только вернись.
И тогда, медленно, с нечеловеческим усилием, зрачки в фиолетовых глазах дрогнули. Взгляд, тяжёлый и несфокусированный, наконец упал на лицо Томоё. Задержался. Губы Райто шевельнулись. Из горла вырвался не звук, а хриплый, сухой выдох.
Томоё не дышал. Он ждал.
Губы Райто снова попытались сложиться вокруг слова. И наконец, тихо, с придыханием, похожим на последний шёпот, прозвучало:
— …Во…да…
Облегчение, хлынувшее на Томоё, было таким сильным, что у него потемнело в глазах.
— Сейчас - сейчас.
Он бросился к кувшину, руки его дрожали. Он поднёс к губам Райто деревянную чашу, осторожно поддерживая его голову. Тот сделал один мелкий глоток, потом другой, и веки его снова начали смыкаться, но теперь уже в нормальный, истощающий сон. Однако прежде чем полностью погрузиться обратно, его губы снова шевельнулись, и едва слышно, на грани дыхания, вырвалось одно слово:
— Спасибо...
Глаза закрылись. Дыхание стало глубоким и ровным. Теперь это был сон живого человека.
Томоё отставил чашу. Он сидел на коленях, глядя на спящего, и всё его тело вдруг обмякло от выпущенного напряжения. Он чувствовал, как мать осторожно кладёт ему на плечо руку — жест примирения и поддержки.