И тут что-то в нём надломилось. Всё, что он держал в себе эти семь долгих дней и ночей — страх, отчаяние, ярость, безумная надежда, усталость, сомнения и эта гнетущая ответственность — всё это нахлынуло разом, смывая последние плотины.
Он не стал отползать на своё место. Медленно, осторожно, чтобы не потревожить сон, он прилёг рядом, положив голову на грудь Райто, туда, где под рёбрами ровно и надёжно билось сердце. Он обнял спящего за плечи, прижался щекой к грубой ткани его одеяния, и тихие, сдавленные рыдания вырвались из его горла. Он плакал беззвучно, но всё тело его сотрясали спазмы, а слёзы, горячие и солёные, медленно пропитывали ткань. Он плакал за всё: за свой испуг у моря, за беспомощность, за удары матери, за тихий ужас перед звёздным призраком, за ледяной ожог перстня, и за это одно-единственное, такое человеческое слово «спасибо», которое перевесило всю тяжесть прошлой недели.
Мать не сказала ни слова. Она лишь накрыла его снятым с себя старым платком, как делала, когда он был маленьким и заболевал, и тихо отошла в тень, давая сыну выплакать свою, уже совсем не детскую, боль. Внутри, в глубине сна, Курэй, наблюдая за этой сценой, лишь покачал головой, но на сей раз его привычная усмешка была лишена яда.
«Ну что ж, — подумал он. — Выплачь свой страх, щенок. Завтра тебе снова понадобятся сухие глаза. И твёрдая рука. Уже навсегда».
А снаружи, над уснувшей хижиной, впервые за семь ночей, из-за рваных туч выглянула тонкая, холодная серповидная луна. Первая луна их новой, общей судьбы.
Продолжение следует...