В то время как дни тянулись, подобно мазуту, в преддверии моровея, ночи скрывали самые тайные намерения, светлые и темные. Хино давно уже решил, что сделает все возможное, чтобы разузнать, куда тирумианцы забрали отца, и какое отношение он может иметь к Общине. В одну из относительно тихих ночей он ускользнул из дома, стараясь не разбудить сестру и ее вездесущего питомца. Ичи же спал чутко - стоило ему услышать малейший шорох, как зверек тут же забавно задирал кверху огромные острые уши. Не стал исключением и этот раз. Он пронзил Хино взглядом и поспешил подлететь к нему, чего никогда раньше не делал.
— Ну что ты, малыш? — прошептал ниес, осторожно снимая крылана с плеча и опуская на стоящий у двери трухлявый ящик, — тебе лучше остаться.
Ичи нервно дернул хвостом и одним прыжком очутился на вороте старой кофты Хино. В следующую секунду крылан уже залез под махровую ткань и вцепился в нее коготками, давая понять, что все уже решил. Хино не стал тратить время на возню с ним и поспешил выскользнуть из помещения в завывающую ветром темноту. Кошмары все также терзали его почти каждую ночь. И всякий раз ему не хватало секунды, мысли или воли, чтобы ухватиться за страшные воспоминания, доставшиеся ему от Вайза и заставить их обладателя взглянуть на руки. Так он смог хотя бы понять, какой он расы. Во всяком случае, в момент, когда кошмарные сны доводили ниеса до дрожи, он рефлекторно старался скорее проснуться, а не разбираться, что к чему, поэтому бессонница стала лучшим другом Хино. По крайней мере, на какое-то время.
Кутаясь в прохудившийся старый тулуп, ниес брёл мимо заметенных снегом домиков и тканевых палаток, в которых ютились одиночные беженцы. По рассказам Ровера каждую зачистку сюда прибывали толпы несчастных горожан, попавших под категорию разносчиков черной крови, и община давала им кров. Сейчас же их можно было пересчитать по пальцам одной руки, и конечно же пускали в основном молодых и здоровых мужчин и женщин, причем отбирал их лично Старейшина. «Много ли осталось их по всему Магмулу? А в Несс-Фаргоне?» – задавался вопросами ниес, огибая очередную полуразрушенную избу, подпираемую с одного бока покосившейся старой елью.
II
Ночью храм под вулканом все также кипел жизнью. Кто-то возносил молитвы старым богам, в исполнении местных скульпторов больше похожих на уродливые карикатуры, кто-то молча бродил, безмолвно рассекая сырой воздух, чуть приправленный запахом серы и дыма от благовоний, а кто-то выполнял поручения Старейшины: перемалывая в порошок какие-то минералы, травы и только ему одному известные ингридиенты.
Недолго думая, Ровер пересек огромную просторную залу под вулканом уверенными размашистыми шагами. Он посещал одну и ту же комнату в одной из дальних пещер, ярко освещенных холодными огнями, с завидной регулярностью. Там, в тусклом свете одного единственного напольного факела, едва мерцающего розоватым пламенем, можно было различить сутулую фигуру, склонившую колени посреди протертого ковра. На худых плечах покоилась старая пыльная мантия, подвязанная обычной бечевкой на поясе, на голову же был наброшен длинный капюшон, скрывающий лицо. В полнейшей тишине, прерываемой лишь треском факела, Ровер обошел сидящего на полу послушника и встал перед ним, скрестив руки на груди. Фигура оставалась неподвижной и безмолвной, словно статуя.
— Я давно не навещал тебя, – обратился ниес к тишине. И она же стала ему ответом.
Блики от факела заплясали на поверхности каменных стен быстрее, напоминая танец листьев в свете луны.
— И ты снова молчишь. Как всегда. Неужели тебе мало того, что я сделал для тебя? — продолжал он, снова обходя сидящую фигуру, — предоставил кров, защиту, позволил скрыть своё истинное лицо.