Но однажды во время особенно изматывающего урока танцев, когда моё тело ныло от усталости и бесконечных щелчков тростью, я случайно увидела свое отражение в огромном зеркале, стоявшем в зале.
Из запыленного стекла на меня смотрела незнакомка. Высокая, стройная, с гордо поднятой головой. Волосы, заплетенные в сложную прическу, открывали тонкую шею. А глаза… В них горел огонь. Не страх, не покорность. Гнев. Решимость. Несломленность.
Это была я. Не их творение, не безгласная пленница. Я — Ясмина. Девушка из деревни, что мечтала о большем.
В этот миг что-то щелкнуло внутри. Слезы высохли. Я выпрямила спину и продолжила танец, но теперь каждое движение было не для них. Оно было для меня. Каждый поворот запястья, каждый взмах бедра был молчаливым вызовом.
Вечером того дня, стоя на том же самом балконе, но теперь выглядывая наружу на чужой, ухоженный сад, я дала себе клятву, шепча слова в тишину, чтобы унес их ветер:
«Вы можете запереть мое тело за этими стенами. Вы можете заставить мои руки играть, а ноги — танцевать. Но вы никогда не приручите мой дух. Я не стану вашей наложницей. Я не стану тихой, послушной игрушкой. Я буду бороться. За свободу. За право любить того, кого выберу сама. И однажды эти стены останутся позади. Я обещаю».
Глава 2. Шепот жасмина и воля стали
Годы во дворце шейха Амина не прошли даром. Они выточили из той испуганной девочки другую меня — с прямой спиной, с взглядом, научившимся скрывать мысли, и с улыбкой, что ничего не значила. Они назвали бы это «шлифовкой». Я же чувствовала, как с каждым отполированным движением во мне растет не покорность, а тихая, холодная ярость. Я была прекрасной вазой, наполненной динамитом. Моя красота привлекала взгляды стражников и придворных, но за ней скрывалось нечто, что заставило бы их побледнеть — непогасшая мечта о свободе и жажда любви, не купленной и не завоеванной, а подаренной по велению сердца.
Я не была одна. Дворец был полон такими же, как я. Девушками, чьи имена стерли и заменили на цветочные — Азалия, Роза, Жасмин. Мы были живым товаром, собранным со всех уголков владений шейха. Сначала я сторонилась их, погруженная в свое горе, но однажды ночью я услышала тихие рыдания за тонкой стенкой моей кельи. Это плакала та, кого звали Аишей — девушка с глазами лани, которую привезли из горной деревни за месяц до меня.
Я не сказала ни слова. Просто подошла и обняла ее. Она вздрогнула, потом ее тело обмякло, и она разрыдалась еще сильнее, вцепившись в мои плечи, как тонущий. С тех пор мы стали искать друг друга. В укромных уголках сада, в пустующих комнатах для рукоделия, мы собирались кучкой — испуганные, но жадные до живого слова.
— Меня зовут Фатима, — однажды призналась девушка с карими глазами, когда мы прятались от полуденной жары в беседке, увитой виноградом. — Я… я должна была выйти замуж за сына мельника. Он писал мне стихи.
— А меня — Самира, — прошептала другая, самая молчаливая из нас. — Отец продал меня за два мешка зерна и новую лошадь. Он сказал, что я принесу семье честь.
У каждой была своя история, своя незаживающая рана. Мы делились ими тихо, как величайшей тайной, и с каждым рассказом оковы на нашей душе казались чуть менее тяжелыми. Мы были пленницами не только за этими стенами, но и в клетках собственного страха.
Однажды вечером, когда воздух был густ и сладок от аромата цветущего жасмина, а луна заливала серебром мраморные плиты, я повела их в самую глубь сада, к старому фонтану, что уже давно не работал. Звуки ночи — стрекотание цикад, далекий лай шакала — создавали наш собственный, тайный мир.
Мы уселись на прохладный камень, и я заговорила. Я рассказала им не о том, как меня забрали. Я рассказала о том, что осталось там, за стенами. О солнечных днях, когда мы с подругами бежали босиком по теплой земле, о дурацких песнях, которые пели, полоща белье в реке, о запахе свежеиспеченного хлеба из печи моей матери. Я говорила о смехе. О настоящем, громком, раскатистом смехе, от которого живот сводит.
— Я забыла, как это — смеяться, — тихо сказала Аиша, и в ее глазах стояли слезы, но на этот раз не от отчаяния, а от чего-то теплого и щемящего.