И вдруг эту тишину нарушили шаги. Тяжелые, мерные, мужские. Не торопливая поступь служанки и не шаркающая походка Зайнаб. Я замерла, сердце уйдя в пятки. Это был он. Я узнала его походку еще с той ночи — уверенную, властную. Что ему нужно? Зачем он пришел? Чтобы добить? Чтобы насладиться победой?
Я не обернулась, пока он не заговорил. Его голос в ночной тишине прозвучал глубже, тише, чем в покоях. Без эха высоких потолков он казался… человечнее.
«Ты не спишь».
Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в нескольких шагах, без своей свиты, без церемонных одежд. Просто мужчина в темном халате, его лицо было скрыто в тени, и только глаза ловили лунный свет. В них не было гнева. Была усталость. Та самая, что я иногда видела в своем отражении.
— Шейх… Я не ожидала… — прошептала я, и голос мой предательски дрогнул. Я была готова к гневу, к притворной ласке, но не к этому — к его тихому, одинокому появлению.
— Я знаю, — он сказал просто и подошел ближе, сев на камень на почтительной дистанции. Такая близость властителя и пленницы была немыслима. Это сбивало с толку. — Мне тоже не спалось. Твои слова… они не дают покоя.
Он пришел из-за моих слов? Я смотрела на его профиль, на напряженную линию скулы, и внутри все сжималось в комок надежды и страха. Я ждала подвоха, насмешки, но он просто сидел и ждал. Моего ответа. Моего решения.
— И что же вы решили? — спросила я, заставляя себя говорить твердо, пряча дрожь в руках.
Его губы тронула легкая, кривая усмешка. —Я решил, что ты либо величайшая глупица в моих владениях, либо… единственный по-настоящему здравомыслящий человек здесь.
От его слов у меня перехватило дыхание. Это была не лесть. Это было… признание. Мои советники говорят о налогах и войнах. А ты говоришь о свободе и новых правилах. И по какой-то причине твои слова кажутся мне сейчас гораздо важнее.
Что-то горячее и острое подступило к горлу. Годы унижений, страха, подавленных слез — все это потребовало выхода одним простым, сбившимся шепотом:
—Я не глупица. Я просто устала бояться.
И тогда он обернулся и посмотрел на меня прямо. И в его глазах я увидела не шейха. Я увидела человека. —Я тоже.
Два слова. Всего два слова. Но они перевернули все с ног на голову. Властитель, повелитель всего, что меня окружало, признался в том же, в чем и я — в усталости от страха. От своей роли. От своей золотой клетки.
Между нами повисло молчание, но оно было не пустым. Оно было наполненным. Густым, как мед, и тревожным, как предгрозовой воздух. В нем витали все наши несбывшиеся мечты и общая боль.
— Вы сказали, что готовы рассмотреть возможность изменить правила, — напомнила я, боясь спугнуть этот хрупкий миг. — Что это значит?
Он повернулся ко мне всем телом, и его взгляд стал таким интенсивным, что стало трудно дышать.
—Это значит, что я не знаю, как это сделать. Но я хочу попытаться понять. Начни с меня. Расскажи мне о своих мечтах. Не как пленница — хозяину. Как Ясмина — Амину.
Он назвал свое имя. Просто имя. Оно прозвучало как доверие, как ключ, предложенный мне. И стена страха внутри меня дала трещину. Сквозь нее хлынули слова — тихие, обрывистые, те самые, что я годами носила в себе, как запрещенную молитву.
— Я мечтаю просыпаться и знать, что мой день принадлежит мне, — начала я, и голос мой окреп. — Что я могу пойти туда, куда захочу. Что я могу выбрать, кого любить. Я мечтаю, чтобы мой смех был настоящим, а не выученной улыбкой для услады господина. Я мечтаю, чтобы меня уважали не за красоту, а за ум и силу духа. Я мечтаю… — голос сорвался, предательски задрожал, выдав всю накопленную тоску, — я мечтаю, чтобы меня любили не за то, что я могу дать, а просто за то, что я есть.
Я ждала, что он рассмеется, назовет наивной дурочкой. Но он слушал, не перебивая, и его лицо было серьезным, почти строгим. Как будто каждое мое слово имело вес.
И тогда я, осмелев, задала вопрос, который никогда не осмелилась бы задать шейху:
—А вы? О чем мечтаете вы, шейх Амин, когда остаетесь наедине с собой?
Он вздрогнул, будто я невзначай уколола его булавкой. Его брови удивленно поползли вверх. Казалось, он никогда не слышал такого вопроса.
—Я… — он запнулся, ищу слова, и в этой его внезапной неуверенности было что-то бесконечно обнаженное и уязвимое. — Я мечтаю о тишине. Не о тишине пустого зала, а о тишине души. Где нет бесконечного гула обязанностей и ожиданий. Я мечтаю хотя бы на один день снять с себя эту корону и быть просто… человеком. Которому не нужно никому ничего доказывать.