Его слова отозвались во мне таким ярким, болезненным пониманием, что я невольно улыбнулась — горько и светло одновременно.
—Похоже, мы мечтаем об одном и том же. Только с разных сторон решетки.
Он тоже улыбнулся в ответ, и в его улыбке была та же ирония. В этот миг не было шейха и наложницы. Были двое людей, нашедших в темноте друг друга по эху своей тоски.
— Это опасно, что мы делаем, — тихо сказал он, и его рута, большая и теплая, медленно накрыла мои пальцы, сжимающие край фонтана.
Его прикосновение обожгло меня. Но это была не боль. Это было… признание. Я не отдернула руку. Его кожа была шероховатой, я почувствовала легкие шрамы — следы другой, незнакомой мне жизни. —Жизнь опасна, — так же тихо ответила я, глядя на наши руки.
— Но разве жизнь в страхе и подавлении — это вообще жизнь?
Его пальцы сжали мои, и по моей руке пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то нового, щемящего и сладкого. Это было ощущение связи. Настоящей, хрупкой и пугающе желанной.
— Я не знаю, что мы можем сделать, Ясмина, — прошептал он, и в его голосе была неподдельная растерянность. — Но я хочу попробовать. С тобой. Для тебя.
И в этих словах была такая искренность, что последние остатки моих защитных стен рухнули. Но я покачала головой.
—Не для меня. Для нас. Для всех, кто застрял в этой игре и боится в этом признаться.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не только интерес и влечение, но и уважение. Глубокое, настоящее уважение. И в тот миг я поняла, что все изменилось. Необратимо. Мы заключили договор не плоти, а душ. И этот договор был страшнее и прекраснее любого побега.
Над нами сияли холодные, равнодушные звезды. А у фонтана, в аромате жасмина, рождалось нечто теплое, живое и непобедимое — надежда. Наша общая, безумная, опасная надежда.
Глава 5. Краски и Камни
Недели, последовавшие за нашей ночной встречей у фонтана, были похожи на странный, затянувшийся сон. Сон, в котором я не была ни пленницей, ни наложницей, но и не свободной женщиной. Я стала… тенью шейха. Его тихим, потальным увлечением.
Наши встречи были обставлены с такой конспирацией, будто мы готовили заговор против самого государства. И в каком-то смысле так оно и было. Мы замышляли заговор против многовековых устоев. Он приходил ко мне не в покои, а в заброшенную библиотеку на западном крыле дворца, где пахло старыми книгами и пылью. Или мы тайком гуляли по дальним аллеям сада под предлогом его ночных обходов владений.
Сначала это было похоже на сказку. Мы говорили обо всем. Я рассказывала ему о деревне, о том, как пахнет дождь на горячей земле, как поют птицы на заре. Он слушал, затаив дыхание, как ребенок, слушающий волшебную историю о неведомых краях. Он, в свою очередь, делился со мной — не как правитель, а как человек. Говорил о своем одиноком детстве, о бесконечных уроках управления, о тяжести короны, которая впервые была возложена на его голову, когда он был еще мальчишкой.
Между нами росла не просто страсть — росло глубокое, трепетное понимание. Я ловила его взгляд на себе и видела в нем не голод, а восхищение. Он смеялся над моими шутками, и его смех — настоящий, грудной, — был для меня дороже любой драгоценности. Казалось, мы нашли в друг друке ту самую тишину души, о которой он мечтал, и ту самую свободу, за которую я так цеплялась.
Но сказка постепенно начала трещать по швам. Реальность, как прожорливая моль, принялась точить ткань нашего хрупкого счастья.
Давление на него нарастало с каждым днем. Я видела это по его лицу, когда он опаздывал на наши встречи, по новым морщинкам у глаз, по тому, как он иногда замолкал посреди разговора, уходя в себя, в свои невеселые думы. Его советники, старые, как сам дворец, с седыми бородами и глазами-щелочками, не одобряли его увлечения «простолюдинкой». Они шептались за его спиной, а он, хоть и был шейхом, не мог просто заткнуть им рты. Традиция, долг, ожидания — эти камни давили на него, и я чувствовала, как он постепенно сгибается под их тяжестью.
Я пыталась бороться. Я решила показать ему свой мир — не через слова, а через то, что умела делать лучше всего. С детства я рисовала — углем на камнях, соком ягод на кусках ткани. Здесь, во дворце, я украдкой раздобыла краски и кисти и в тишине своей комнаты переносила на бумагу то, что жило у меня в сердце. Мои мечты. Мою тоску. Мою ярость.
Однажды вечером в библиотеке я разложила перед ним свои рисунки. Это не были изящные миниатюры, принятые при дворе. Это были смелые, яркие, порой резкие мазки. На одном была изображена женщина, разрывающая шелковую ткань, символизирующую ее заточение. На другом — стая диких птиц, вырывающаяся из золотой клетки. На третьем — два силуэта под огромным, свободным небом, держащиеся за руки.