Он смотрел на них молча, долго, переходя от одного листа к другому. Его лицо было непроницаемым. Я ждала, затаив дыхание, надеясь, что он увидит в них не просто картинки, а крик моей души.
— Эти картины… — наконец произнес он, и его голос прозвучал глухо. — Они полны эмоций и силы. Но разве ты не боишься того, что твои мечты могут разбиться о суровую реальность? Что краски сотрутся, а бумага истлеет?
Его слова укололи меня. Я ждала восхищения, а получила… страх. Его страх.
—Я не боюсь мечтать, Амин, — сказала я, подходя ближе и пытаясь поймать его взгляд. — Мечты — это то, что не дает нам задохнуться. Даже если они не сбудутся полностью, сам путь к ним уже делает нас свободнее. Мы должны бороться за то, во что верим.
Он отвернулся и прошелся по комнате, его плечи были напряжены.
—Ты говоришь так, потому что не знаешь всей тяжести этого! — в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Для тебя мир черно-белый: несвобода и свобода. Для меня же он — тысячи оттенков серого! Каждый мой шаг, каждое решение оцениваются, осуждаются, влияют на жизни тысяч людей! Я не могу просто взять и последовать за своей мечтой, как мальчишка-пастух! Я шейх!
— Но ты тоже человек! — не выдержала я, и в моем голосе зазвенели слезы. — Ты имеешь право на любовь! На счастье! Разве счастливый правитель не сможет лучше править? Разве любовь не дает сил, а не отнимает их?
Он замер, сжав кулаки. Борьба внутри него была почти физически видна.
—Ты идеалистка, Ясмина. Ты видишь мир через призму своих красок. А я вижу его через груды официальных бумаг и отчетов о бедности, голоде и угрозах на границах. Где здесь место для наших личных мечтаний?
После этого вечера между нами возникла невидимая стена. Он стал отдаляться. Наши встречи стали короче и реже. Он отменял их под предлогом неотложных дел, а когда мы все же виделись, его мысли были где-то далеко. Я чувствовала, как теряю его, как песок утекает сквозь пальцы, и это было невыносимее любой физической пытки.
В отчаянии я решилась на последнее. Я прокралась в его покои — не в библиотеку, а в его личную обитель, сердце его власти. Он сидел за столом, заваленным свитками, и выглядел уставшим до смерти.
— Амин, мы должны поговорить, — сказала я, переступая порог. — Мы не можем продолжать в том же духе. Я чувствую, как ты ускользаешь от меня с каждым днем.
Он поднял на меня глаза. В них не было ни радости, ни удивления — лишь бесконечная усталость и та самая печаль, что я видела в первую нашу встречу.
—Я не хочу причинять тебе боль, Ясмина, — его голос был безжизненным. — Но ты права. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я не могу сбросить с себя этот груз. Я должен быть сильным для своего народа. Сильным — значит несгибаемым. Значит… одиноким.
Его слова прозвучали как приговор. В горле встал ком.
—Но сила — это не в том, чтобы запирать свое сердце в железный сундук! — воскликнула я, подходя к его столу. — Сила — в том, чтобы иметь смелость быть уязвимым! В том, чтобы не бояться любить! Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, но ты стал заложником собственной короны!
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Стеклянная пелена усталости будто треснула, и сквозь нее проглянул тот самый человек, с которым я говорила у фонтана. Тот, кто мечтал о тишине.
— Я… — он запнулся, сжав виски пальцами. — Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, как совместить любовь к тебе и долг перед ними.
— Никто не знает, Амин, — прошептала я, и наконец слезы потекли по моим щекам. — Но давай хотя бы попробуем быть честными. Друг с другом. И с самими собой. Если мы не будем честны, мы потеряем все, даже не начав бороться.
Он медленно поднялся из-за стола, обошел его и остановился передо мной. Он смотрел на мои слезы, и его рука дрогнула, будто он хотел стереть их, но не посмел.
— Ты права, — выдавил он наконец. Его голос был тихим, но в нем снова появилась та самая сталь, что пленила меня когда-то. — Я устал бояться. Я устал от одиночества. Я… хочу попробовать. Быть честным. С тобой. С собой.
Он не обнял меня. Не поцеловал. Но эти слова были важнее любого поцелуя. Это была не победа. Это было начало долгой, изматывающей войны. Но мы, наконец, заключили перемирие с самими собой и стали по одну сторону баррикады. Теперь нам предстояло сражаться не друг с другом, а вместе — против целого мира, который был против нас.