Но в глубине разума мелькнула тень — воспоминание о зеркальце, о его холоде в ладонях. Лира взглянула на стол: оно лежало неподвижно, но казалось, что металл чуть дрожит, ловя свет. Она отвернулась, прогоняя мысль. Нет, хватит. Она больше не позволит страхам править ею. Сегодня она начнёт заново — без теней, без кошмаров, с чистым сердцем.
Лира открыла шкаф, выбрала платье — светлое, с тонкой вышивкой, которое мать любила, — и переоделась, чувствуя, как ткань успокаивает кожу, прогоняет липкий холод ночи. Её пальцы заплели косу, неумело, но твёрдо, и каждый узел был словно обещанием: она справится. Дом за дверью молчал, но тишина была знакомой — строгой, но не душной. Лира спустилась по лестнице, половицы поскрипывали под ногами, как всегда, и этот звук, такой обыденный, заставил её улыбнуться шире. Она представила, как расскажет Мэйре о своём сне, как они посмеются вместе, как раньше, до всех этих дней страха.
В столовой отец сидел за столом, склонившись над письмами. Его лицо было бледным, с лёгкими морщинами, но чистым, без следов смолы или гниющей кожи. Руки, лежавшие на столе, были сухими, ногти аккуратные, кольцо матери блестело на пальце, без волдырей или крови. Он поднял взгляд, строгий, но без той дикой тени, что мерещилась ей. Лира остановилась, глядя на него, ища хоть малейший намёк на кошмар — но его не было. Просто отец, усталый, но живой.
— Доброе утро, Лира, — сказал он, голос низкий, ровный, без хрипа. — Ты поздно встала. Ешь, тебе нужны силы.
— Доброе утро, — ответила она, садясь. Её голос был слабым, но твёрдым, и она взяла кусок хлеба — тёплого, с хрустящей коркой, без липкой тьмы или личинок. Соль на нём была обычной, не жгла язык, и Лира ела медленно, чувствуя, как страх растворяется в знакомом вкусе. Она смотрела на отца, на его пальцы, перебирающие бумагу, и спрашивала себя: как она могла видеть его таким — с трескающейся кожей, с глазами, полными теней? Это был сон, и всё же её взгляд цеплялся за его руки, ища трещины, которых не было.
Мэйра вошла тихо, её шаги были мягкими, почти неслышными. Она села напротив, волосы аккуратно заплетены, платье чистое, без пятен грязи. Её глаза — голубые, ясные — смотрели в стол, но в них была тень, задумчивость, что делала её далёкой. Лира наблюдала за ней, ожидая улыбки, но Мэйра молчала, её пальцы лежали на столе, без привычного куска ткани от куклы. Это было странно, но успокаивало — ещё одно доказательство, что кошмар остался позади.
— Мэйра, ешь, — сказал отец, в его тоне мелькнула строгость, но мягкая, без паники.
— Не хочу, — ответила она тихо, её голос был её, без шипения или хора. Она положила хлеб, так и не откусив, и Лира поймала себя на мысли: почему Мэйра такая молчаливая? Но тут же отмахнулась — сестра всегда была переменчивой, а после их ссор в саду, после куклы, она могла просто грустить. Лира хотела заговорить, спросить, но слова застряли, словно горло сжала невидимая рука.
Она доела, вытерла руки о салфетку и встала, чувствуя лёгкость, которой не было давно. — Прогуляюсь, — сказала она, глядя на отца. — Хочу подышать.
Он кивнул, не отрываясь от писем. — Не задерживайся. И держись подальше от города. Там неспокойно, — в его голосе была тень беспокойства, но Лира списала это на слухи, что гуляли в Эшгарде. Она кивнула и вышла, ощущая, как дом отпускает её, как стены перестают давить.
Сад встретил её запахом травы и влажной земли. Солнце грело кожу, лёгкий ветер шевелил листья, и Лира пошла вдоль дорожки, к реке за домом. Вода блестела, чистая, с мелкими искрами света, без теней или лиц в глубине. Она остановилась у берега, глядя на своё отражение: лицо её, с карими глазами, без трещин или смолы. Лира улыбнулась, почти рассмеялась, чувствуя, как страх уходит, как камень, падающий в воду. Кошмар был таким живым, но теперь казался далёким, как сказка, что пугает лишь детей. Она решила: больше никаких зеркал, никаких мыслей о тенях. Её разум сыграл с ней шутку, но она победила.
Лира присела на траву, сорвала стебель, крутя его в пальцах. Она вспомнила, как они с Мэйрой бегали здесь, плели венки, смеялись, пока солнце не садилось. Тогда не было теней, не было зеркал — только они, сестры, и мир, полный света. Она хотела вернуть это, хотела поговорить с Мэйрой, извиниться за резкость, за то, что не защитила её от собственных страхов. Лира встала, решив вернуться и найти сестру, но резкий звук прервал её мысли — скрип колёс, как нож по стеклу.