Дверь в сад была тяжёлой, но сухой, её петли скрипнули, как ржавые кости. Лира толкнула её, воздух ударил в лицо — холодный, с запахом сырой земли и чего-то острого, как уксус. Сад был тёмным, ели стояли, как стражи, их иглы блестели под луной, ветви чуть шевелились, будто прислушивались. Лира шагнула к колодцу, но остановилась: под одной из елей, у корней, лежала книга — старая, в кожаном переплёте, покрытая грязью, словно её вырвали из земли. Она наклонилась, пальцы дрожали, подняла её. Переплёт был влажным, липким, на нём вырезано имя — «Элира». Сердце Лиры сжалось, как от удара, она открыла книгу, страницы пахли плесенью, их края крошились под пальцами.
Записи были неровными, чернила размыты, как от слёз. Лира читала, стоя под елью, её дыхание сбивалось, ужас рос, как холодная волна:
«Он ходит к колодцу… после той ночи он не тот… шепчет с зеркалом, будто кто-то отвечает…» «Дети пропадают… я нашла волосы в подвале… светлые, как у девочки с рынка… он молчит, но я вижу кровь на его руках…» «Он режет себя… говорит, это ради нас… но я вижу их… они в нём, в его глазах…»
Лира задрожала, книга упала, страницы зашелестели, как голоса: «Он знает…» Она вспомнила отца у зеркала, его дрожащие руки, слова о матери, и страх сдавил её, как тиски. Что он сделал? Похитил детей? Отдал их теням? Или это зеркала Ардена, его проклятье, что отравило их всех? Она посмотрела на колодец — тёмный, неподвижный, но из глубины шёл голос, тихий, как дыхание: «Лира… выпусти…»
Лира присела у ели, сжимая книгу, её разум метался. Она вспомнила, как мать учила их с Мэйрой плести венки, как её руки, тёплые и мягкие, пахли травами. Тогда колодец был просто старым камнем, местом для игр, а не бездной, что крадёт сестру. Лира закрыла глаза, слёзы жгли кожу, и шепнула: «Мама, что мне делать?» Но ответом был только ветер, шуршащий в ветвях, и голос из колодца, что звал её имя.
— Лира! — голос отца хлестнул, как кнут, она вздрогнула, обернулась. Он стоял у двери, высокий, тёмный, лицо строгое, глаза живые, но усталые. Плащ развевался, трость стукнула о землю, тень его дрожала, но исчезла, когда он шагнул. — Что ты делаешь ночью?
— Хотела воздуха, — солгала Лира, сжимая зеркальце в кармане, голос дрожал, как лист. — Не спится.
Отец нахмурился, взгляд упал на книгу у её ног, его лицо дрогнуло, как от боли. Он шагнул, рука потянулась, но Лира схватила книгу, прижав к груди. — Это моё, — сказала она резко. — Нашла в саду.
— Отдай, — его голос стал холодным, в нём мелькнула тревога, как трещина в льду. — Это не для тебя, Лира. Ты не поймёшь.
Она отступила, ель царапнула платье, холод пробрал кожу. — Что ты сделал? — прошептала она, слёзы жгли глаза, как соль. — С детьми? С Мэйрой?
Отец замер, рука сжалась, ногти на миг потемнели, но он разжал кулак, они стали чистыми. — Ты бредишь, — сказал он, голос натянутый, как нить, готовая лопнуть. — Иди в дом. Не пугай себя. Или Мэйру.
Лира покачала головой, ноги дрожали, но она стояла. Она вспомнила Ардена, его пустые глаза: «Никому не верь». Его зеркала? Или отец — источник теней, как писала мать? — Я найду её, — сказала она твёрдо. — Я вытащу Мэйру.
Отец шагнул, лицо исказилось, как от удара, но он остановился, тень шевельнулась, мелькнули белые глаза, как у детей из зеркала. — Иди спать, — прошептал он и ушёл, его шаги затихли, как эхо.
Лира сжала книгу, пальцы впились в переплёт, как в спасение. Колодец молчал, но голос из глубины звал: «Лира… помоги…» Она хотела подойти, но страх сковал ноги, разум кричал: Арден? Отец? Кто лгал? Записи матери указывали на отца — кровь, зеркала, дети, — но зеркальце жгло карман, как уголь, напоминая об Ардене, его словах о масках.
Она вернулась в дом, половицы стонали под ногами, тени в углах исчезали при взгляде, но их дыхание чувствовалось на коже. Лира поднялась в комнату, заперла дверь, упала на кровать, открыла дневник дрожащими пальцами. Страницы шелестели, как сухие листья, каждая строка резала глубже: