Эльза сидела у окна, её пальцы теребили голубой платок, мягкий, как небо, что она любила. Ей было тринадцать, когда тьма пришла, и теперь её жизнь до той ночи казалась сном — тёплым, но ускользающим, как дым на ветру. Она вспоминала мать, её руки, пахнущие мукой и мёдом, её голос, что пел о реке, что несёт звёзды. Отец, кузнец, чьи ладони были грубыми, как кора, но мягкими, когда он гладил её волосы перед сном. Они жили у реки, их дом был маленьким, но тёплым, его стены скрипели, как колыбель. Эльза мечтала шить платья — тонкие, как паутина, что ловит свет. Она рисовала их в голове: зелёные, как лес, синие, как вода. Мать обещала отправить её в город за рекой, где мастера учили игле, но теперь её пальцы дрожали, будто забыли, как держать нить.
Той ночью она проснулась от шороха — тихого, как листья, что трутся о стекло. Окно было открыто, хотя она закрывала его, защёлка блестела, как глаз, что следит. Тень стояла в углу — не её, не матери, не отца. Она была тонкой, с руками, что извивались, как ветви в бурю, её края дрожали, будто рвались прочь. Эльза зажмурилась, её сердце колотилось, как молот отца, она думала, это кошмар, но тень шепнула: «Эльза…» Голос был холодным, как вода, что уносит, но сладким, как мёд, что манит. Она открыла глаза, тень придвинулась, её пальцы коснулись платка, он упал, влажный, пахнущий землёй. Эльза закричала, но голос пропал, будто кто-то сжал её горло. Утром мать нашла кровать пустой, лишь платок лежал на полу, его голубой цвет был тусклым, как небо, что умирает.
Вира, дочь пекаря, помнила другое. Ей было одиннадцать, её волосы пахли мёдом, глаза блестели, как у котёнка, что ждёт игры. Она любила реку — её камни, гладкие, как звёзды, что тонут, её шёпот, что пел о дальних морях. Вира бегала туда с братом, он был старше, его смех гремел, как гром, но он всегда ждал, пока она не наберёт полные карманы камней. Она мечтала найти один — особенный, что светится в темноте, как маяк, что зовёт домой. Её отец смеялся, называл её мечтательницей, но гладил по голове, его ладонь пахла дрожжами. Однажды, вернувшись с реки, Вира увидела зеркало — старое, с трещинами, будто кто-то бил его, но не разбил. Оно стояло в углу, где раньше висела картина матери — поле, полное маков. Вира посмотрела в стекло, её отражение улыбнулось шире, чем она могла, его глаза были глубже, чем её. Ночью зеркало шептало, его голос был сладким, как пирог, но резал, как нож. Она встала, пошла к нему, босые ноги мёрзли на полу, и тьма сомкнулась, как вода, что тонет.
Крок, сын лесника, был старше — шестнадцать, с руками, что знали топор, лук, ветер. Он был высоким, его волосы вились, как дым, глаза видели дальше, чем горизонт. Крок мечтал уйти за лес, где горы касались неба, их вершины пели о свободе. Отец учил его читать следы — оленя, что бежит, волка, что крадётся, ветра, что лжёт. Крок любил лес, его шёпот, его тени, но той ночью тени изменились. Он проснулся от зова — не отца, не матери, а воды. Колодец за городом пел, его голос был низким, как земля, что помнит. Крок пошёл туда, его ноги двигались, будто кто-то вёл его за руку. У воды он увидел тень — свою, но выше, с глазами, что блестели, как угли в ночи. Она протянула руку, её пальцы были холодными, как лёд, что режет. Крок упал, его крик утонул в глубине, где голоса пели: «Ты наш…»
Теперь они были в тенях, их мечты гасли, как свечи, что тонут. Эльза думала о матери, её голосе, что звал домой, её руках, что пекли хлеб. Она хотела вернуться, но её пальцы не находили иглы, её глаза не видели света. Вира искала камни, но находила холод, её карманы были пустыми, а река молчала. Крок смотрел в пустоту, его руки сжимали воздух, будто всё ещё держали лук, его ноги искали тропу, но находили стекло. Они не знали, что Лира ищет их, но их голоса жили в её снах, тонкие, как нити, что рвутся: «Найди нас… спаси нас…»
Лира видела их лица — во сне, в лужах, в зеркале, что стояло в её комнате. Она не знала их имён, но их глаза резали её, как нож, что знает правду. Эльза, Вира, Крок — они были частью Эшгарда, его крови, его теней. И Лира знала: если она не найдёт их, тьма придёт за Мэйрой. За ней самой.
Глава 12 «Приказ отца»
День в Эшгарде был холодным, небо висело низко, серое, рваное, как паутина, что трещит под ветром. Свет солнца едва пробивался, тусклый, словно умирающий. Дом лорда Эшгарда стоял в угрюмой тишине, стены скрипели, будто сдерживали дыхание, окна блестели, как глаза, что следят из тени. Воздух был тяжёлым, пропитанным дымом от ночных факелов и резким запахом страха, что витал над городом, как эхо плача. Лира сидела в своей комнате, сжимая зеркальце Ардена — холодное, с ржавчиной, пахнущей железом. Её пальцы дрожали, оставляя влажные следы на металле, сердце стучало, разбивая мысли.