Колодец оставил её разум в осколках: лица детей, их умоляющие глаза, Мэйра, бьющая по воде, тени, что тянули её вглубь — всё это резало её, как стекло, оставляя вопросы, что жгли изнутри. Кто виновен? Арден, чьи зеркала пугали город, чьи руки, по слухам, резали себя? Или отец, чья тень дрожала, чьи слова о матери звучали, как ложь? Лира смотрела на зеркальце, его стекло было тёмным, но дрожало, как живое, и голос — тихий, настойчивый, как скрежет — пробивался из него: «Посмотри… она ждёт…» Она сжала его, металл уколол кожу, и Лира знала: открыть его — шаг в пропасть, но промедлить — потерять Мэйру.
Гул голосов ворвался, резкий, как крик в ночи. Лира встала, ноги дрожали, подошла к окну, прижавшись к холодному стеклу, что запотело от её дыхания. У входа дома собралась толпа — десятки людей, лица бледные, глаза полны гнева и страха. Они держали факелы, пламя шипело, дым поднимался, чёрный, густой, извиваясь к небу. Отец стоял на крыльце, высокий, в плаще, что колыхался, как тень ворона. Трость ударила о ступени, звук резанул, как треск ветки, и голос его прогремел, тяжёлый, как камень:
— Люди Эшгарда! Зеркала Ардена — зло! Они забрали наших детей, отравили наш город! Я, лорд Эшгард, приказываю: уничтожьте их! Разбейте каждое стекло, что сделал этот безумец, сожгите, оставьте под солнцем, чтобы оно выжгло их тени!
Толпа взревела, крики смешались с плачем, люди держали молотки, топоры, их лезвия блестели в огне. Лира смотрела на отца, его силуэт был твёрдым, но она заметила: он взглянул на разбитое зеркало у входа, его стекло треснуло, как паутина. На миг его губы дрогнули, улыбка мелькнула — тонкая, холодная, не его. В отражении шевельнулась тень — высокая, с белыми глазами, что смотрели на Лиру, но исчезла, когда он отвернулся. Холод сжал её грудь: он не спасает. Он скрывает.
Лира вспомнила, как Мэйра любила зеркала — маленькая, она крутилась перед ними, смеясь, её отражение было ярким, живым. Теперь стекло крало её сестру, и отец, стоя перед толпой, будто знал это. Лира сжала подоконник, ногти впились в дерево, её разум метался: почему он лжёт? Что он видел в тех трещинах?
Приказ отца разнёсся по Эшгарду, как ветер, что несёт пепел. К полудню улицы звенели разбитым стеклом, воем огня, криками, что отражались от стен, как эхо боли. Лира стояла у окна, глядя, как люди тащат зеркала на площадь — большие, в резных рамах, покрытых пылью, маленькие, с потускневшим серебром, круглые, с трещинами, что блестели под солнцем. Груды стекла росли, сверкая, как кости, выкопанные из земли.
На площади началась буря. Кузнец, с руками в шрамах, ударил молотом по зеркалу, стекло треснуло с воем, высоким, как плач. Осколки разлетелись, из трещин потекла тёмная влага, что дымилась, исчезая под солнцем, оставляя запах гари. Женщина с топором — худая, с мокрыми волосами — разбила маленькое стекло, из него вырвался звук, низкий, как стон: «Выпусти нас…» — и осколки резанули её руки, кровь текла, тёмная, но быстро впиталась в землю. Мальчик бросил круглое зеркало, из него мелькнула тень — детская, с пустыми глазами, что растворилась, оставив холод в воздухе.
Люди боялись. Их голоса дрожали: «Оно смотрело на меня!» — кричала женщина, руки в порезах. «Мой сын пропал после этого стекла!» — рыдал мужчина, слёзы текли по щекам. Толпа била, жгла, но страх рос, как холодная волна, и Лира чувствовала его, он полз по её коже, как дыхание зимы. Солнце жгло осколки, заставляя их блестеть, но тени не уходили — они прятались, ждали.
Лира решила найти правду. Улыбка отца, его тень были знаками: он знал больше, чем говорил. Но мастерская Ардена — место, где нашли кровь, где он исчез, — хранила ответы. Она дождалась ночи, пока город затих, пока груды стекла остыли, покрытые пеплом, пахнущим гарью. Накинув плащ — старый, с дырками, — Лира сжала зеркальце, оно холодило кожу. Она спустилась, шаги были тихими, но половицы скрипели, как стон: «Он знает…» У двери кабинета она замерла: щель тёмная, но из неё шёл голос — низкий, как эхо: «Скоро…» Лира сжала кулаки, кровь уколола ладони, и пошла к выходу, разум кричал: «Беги».
Улицы Эшгарда были пустыми, осколки хрустели под ногами, их края блестели, как глаза. Ветер выл, его звук был плачем, и Лира чувствовала: кто-то следит — из углов, из треснувших стёкол, где тени дрожали, исчезая при взгляде. Плащ цеплялся за осколки, рвался, холод резал кожу. Она вспомнила Мэйру — её тёплый смех, как они прятались в саду, — и слёзы жгли глаза. Почему она не защитила её?