— Мэйра, если ты там… я найду тебя.
Мост возник из тумана, сгорбленный, как старик, что помнит. Его камни были поросшими мхом, зелёным и липким, их трещины блестели, будто слёзы, что текут. Под мостом тек ручей, узкий, его вода пахла ржавчиной, землёй и чем-то сладким, как гниль, что зовёт. Лира остановилась, её дыхание сбилось, сердце колотилось, как молот в кузнице. Она присела у опоры, её пальцы коснулись камня — холодного, влажного, — и замерла. Имена, вырезанные в граните, смотрели на неё: Эльза, Вира, Крок, десятки, сотни, их буквы были неровными, будто резали их в спешке, в страхе. Имена пропавших детей, их следы, что гасли в ночи.
Лира провела пальцем по одной надписи — «Эльза» — и её горло сжалось. Но что-то резануло глубже: некоторые имена — дрожащие, тонкие, как её собственные — были вырезаны её почерком. Она не помнила ножа, не помнила камня, но пальцы знали эти линии, их остроту, их боль. Лира отшатнулась, её ногти впились в ладони, кровь капнула, смешиваясь с мхом.
— Это не я… — шепнула она, но голос тонул в ветре, что пел её имя. — Я не могла…
Ручей под мостом шевельнулся, его вода забурлила, пузыри лопались, выпуская пар, что пах смертью. Лира наклонилась, её волосы упали на лицо, и в глубине проступили силуэты — кости, белые, тонкие, как ветки, что ломаются. Они двигались, складываясь в фигуру ребёнка, без лица, с руками, что тянулись к ней. Голос — тонкий, как плач, что тонет, — прошелестел:
— Ты забыла нас, Лира… но мы помним тебя… твои шаги… твои обещания…
Лира отшатнулась, её ботинок скользнул по мху, она упала, её колени резануло камнем. Фигура в воде поднялась, её кости блестели, как луна, что гаснет, глаза — два провала — смотрели в её грудь, туда, где билось сердце. Лира вцепилась в шаль, её пальцы дрожали, но тень её на мосту застыла, цепляясь за камни, будто не хотела уходить. Она потянулась к ней, но тень изогнулась, тонкая, как нить, что рвётся, её края дрожали, будто кто-то крал её.
— Кто вы? — крикнула Лира, её голос резал тишину, как лезвие. — Что я сделала? Скажите!
Вода молчала, но кости шептали, их хруст складывался в слова: «Ты обещала вернуться… твоя кровь… знает… колодец… ждёт…» Лира упала на колени, её руки вцепились в мох, он был влажным, липким, как кожа, что дышит. Она заметила что-то под камнем — блестящее, тёплое, как память. Пальцы нащупали браслет, тонкий, серебряный, с выгравированным знаком колодца — круг с тремя линиями, как звезда, что тонет. Лира узнала его: Мэйра носила такой, её пальцы теребили его, когда она пела у окна, её голос был мягким, как река.
— Мэйра… — Лира сжала браслет, его металл уколол ладонь, кровь капнула, смешиваясь с водой. Ручей дрогнул, фигура костей рассыпалась, но голос остался, тонкий, как эхо: «Она ждёт… в колодце… твоя тень… знает…»
Лира встала, её ноги дрожали, как лист перед бурей. Она пошла назад, к дому, но тень её на земле была тоньше, чем утром, её края растворялись, будто кто-то крал её, нить за нитью. Ветер нёс голоса — детские, слабые, их плач резал уши: «Ты обещала… вернись…» Лира сжала браслет, его тепло текло в пальцы, но холод в груди рос, как тьма, что знает её имя. Она остановилась, её взгляд упал на ручей, и в его воде мелькнуло её лицо — но без глаз, пустое, как маска. Лира отвернулась, её шаги ускорились, но голоса следовали, их шёпот был везде — в ветре, в камнях, в её крови.
— Я не обещала… — шепнула она, но сердце знало: оно лжёт.
Глава 14 «Тень в воде»
Солнце в Эшгарде было тусклым, его свет пробивался сквозь облака, серые и тяжёлые, как мокрый холст. Дом лорда Эшгарда стоял в полумраке, стены скрипели, будто что-то дышало под камнем, окна блестели, как глаза, что следят из тени. Воздух был сырым, пах землёй и чем-то острым, как увядшие травы в саду. Лира сидела на берегу реки за домом, босая, пальцы впивались в холодную землю, липкую, оставляя грязь под ногтями. В руках она сжимала осколок стекла — острый, с ржавыми пятнами, пахнущими железом. Кровь сочилась из порезов, тёмная в слабом свете, капала в траву, оставляя влажные следы.
Мастерская Ардена расколола её разум: книга о демонах указывала на зеркальщика, его зеркала шептали её имя, но тень в стекле, чьи слова («он пытался остановить») резали её уверенность, и улыбка отца, холодная, как лезвие, жгли её. Кто лгал? Арден, чьи руки, по слухам, открывали врата теням? Или отец, чья тень дрожала, чьи слова о зеркалах звучали, как уловка? Лира знала: Мэйра — настоящая, с голубыми глазами и тёплым смехом — тонет в колодце, её крик слабеет, пока ложная маска ходит по дому, притворяясь сестрой. Она смотрела на осколок, его поверхность была мутной, дрожала, как живая, и голос — тихий, настойчивый, как скрип — пробивался: «Посмотри… она здесь…» Лира сжала его, края укололи кожу, кровь текла, и она понимала: ей нужно проверить Мэйру, найти слабость теней, спасти сестру.