Она сжала осколок, кровь капала, и шепнула: — Я остановлю это, Мэйра… я вытащу тебя.
Глава 16 «Правда в луже»
Дождь в Эшгарде был холодным, его капли падали с неба, серого, как пепел, что оседает на забытых кострах. Они стучали по крышам, по камням, по сердцу города, что дрожал под их тяжестью, будто боялся развалиться. Дом лорда Эшгарда стоял в этом сумраке, его стены блестели от влаги, как будто плакали, скрипели, словно что-то живое ворочалось под камнем, готовое вырваться. Окна дрожали, их стекло было мутным, отражало только тени, что исчезали при взгляде, оставляя холод в груди. Воздух был сырым, тяжёлым, пах землёй, увядшими травами и чем-то острым, как ржавчина, что въедается в кожу. Лира сидела у окна в своей комнате, тело её холодело, пальцы сжимали осколок стекла, его края резали ладони, кровь капала на подоконник, тёмная, исчезая, как следы сна. Платье, всё ещё мокрое от реки, липло к коже, пахло илом, сыростью, и холод пробирал её, как дыхание зимы, что крадёт тепло из костей.
Ложный ритуал расколол её разум, как зеркало, что трескается под ударом. Смерть священника — его падение, дымящийся крест, тень отца, что росла за ним, двери, что шептали кошмар, — всё это душило её, кричало, что дом стал клеткой, его стены дышали, его тьма следила. Она вспомнила отца: его взгляд в гостиной, строгий, но дрожащий, как будто он боялся того, что знал. Лгал ли он? Или тени держали и его? Лира сжала осколок, кровь уколола пальцы, и подумала о матери — её голосе, что пел о звёздах, её руках, что гладили её волосы. Была ли она в тенях, как Мэйра? Или её забрали зеркала Ардена, что теперь пепел? Вопросы резали её, как стекло, что впивалось глубже с каждым вздохом.
Но Мэйра… она была хуже всего. Её смех звенел по коридорам, как эхо детства, глаза сияли, как небо до проклятья, кожа была гладкой, без следов тьмы, что Лира видела в колодце. Это была маска, ложь, что росла, становясь живее, плотнее, и Лира чувствовала: настоящая Мэйра тонет, её крик слабеет, но она жива, где-то в бездне, что пожирала её. Осколок блестел в тусклом свете, что сочился сквозь окно, его поверхность дрожала, как вода, и голос пробивался — тихий, как скрип половиц в ночи: «Она не здесь…» Лира закрыла глаза, вспоминая сестру: её косы, что она заплетала, её венки из одуванчиков, её тепло, что гнало страх, когда они прятались в саду. Тогда дом был домом, а не гробом, где тени шепчут её имя. Слёзы жгли щёки, но Лира сжала кулаки, шепнув: «Я найду тебя, Мэйра… чего бы мне это ни стоило».
Она решила проверить Мэйру снова. Свет — отражённый, чистый — был её надеждой, но страх сжимал горло, как холодная вода, что тянет ко дну. Лира встала, ноги дрожали, она взглянула на гобелен у стены — старый, с елями и колодцем, что казались живыми, их иглы шевелились, будто звали её. Она вспомнила, как мать учила её читать звёзды, как её голос успокаивал, даже когда тени росли в углах. Теперь мать была тенью — или это ложь? Лира сжала осколок, кровь капала на пол, и спустилась вниз, шаги её были тихими, но половицы стонали, их скрип складывался в слова: «Он знает… он знает…»
В коридоре было темно, несмотря на день, свет едва пробивался, тусклый, как дыхание умирающего. Лира прошла мимо кабинета отца, дверь была приоткрыта, щель тёмная, но из неё шёл звук — низкий, как эхо, что тонет в глубине: «Скоро…» Она замерла, сердце сжалось, но тень в щели шевельнулась, исчезла, оставив холод. Лира вспомнила его слова в мастерской, его трость, что дымилась, и вопросы жгли: что он скрывает? Знает ли он о Мэйре? Она сжала кулаки, кровь уколола ладони, и пошла дальше, разум кричал: «Не верь ему».
Столовая была пустой, только Мэйра сидела за столом, её волосы были убраны в косу, что сияла, как лунный свет, глаза — голубые, ясные, ложка звякала о миску, но тень на стене дрожала, длиннее, чем нужно, с пальцами, что исчезали, когда Лира смотрела. Мэйра напевала, мелодия была знакомой — колыбельная, что пела мать, — но ноты дрожали, как будто кто-то дышал в её горле. Лира сжала осколок в кармане, кровь текла по пальцам, и сказала, голос дрожал, как лист на ветру:
— Мэйра, пойдём в сад. Дождь кончился. Хочу воздуха.
Мэйра подняла взгляд, её улыбка была мягкой, почти настоящей, как у сестры, что плела ей венки, но глаза сверкнули, как лезвия, что прячутся в тени, и она кивнула, голос был звонким, но с холодом, что резал кожу: — Хорошо, сестра. Давно не гуляли.