Лира сжала зубы, челюсть дрожала, они вышли. Дверь дома скрипела, как стон, сад встретил их тишиной, нарушаемой только ветром, что выл, как плач. Ели стояли, как стражи, их ветви шевелились, будто прислушивались, лужи блестели под тусклым светом, что вырвался из облаков, их края темнели, как следы, что прячут тайну. Трава была мокрой, холодной, цеплялась за ноги, как пальцы, что не хотят отпускать. Лира вспомнила, как они с Мэйрой бегали здесь детьми, как сестра ловила бабочек, её смех был тёплым, её тень — живой. Теперь тень была другой, и Лира чувствовала: кто-то смотрит — из елей, из луж, из воздуха, что сгущался, как перед бурей.
Мэйра шла рядом, платье колыхалось, она напевала всё ту же мелодию, но ноты ломались, как стекло, что трескается в тишине. Её кожа сияла, как у девушки, что никогда не знала страха, смех звенел, движения были мягкими, как вода, что течёт без преград. Но Лира знала: это ложь, тень училась, её маска душила правду, как плющ душит дерево. Она вспомнила книгу Ардена — строки о свете, что жжёт тени, — и сжала осколок, его края резали глубже, кровь капала в траву, исчезая, как надежда.
Они остановились у лужи — большой, глубокой, её вода была неподвижной, как зеркало, что скрывает лицо. Края лужи темнели, будто впитали ночь, рябь дрожала, как дыхание. Лира наклонилась, её отражение было там — бледное, с тёмными тенями под глазами, но чистое. Рядом должна быть Мэйра, её тень, но… ничего. Только тишина, и голос — низкий, как эхо из глубины — шепнул: «Она не здесь…» Лира замерла, дыхание сжалось, она взглянула на Мэйру. Улыбка сестры была тёплой, глаза ясными, но тень за ней шевельнулась, с белыми глазами, что исчезли, как сон.
Лужа дрогнула, помутнела, и в ней мелькнуло лицо — не маска рядом, а Мэйра, настоящая. Кожа её была бледной, как пепел, глаза — голубыми, полными слёз, что дрожали, но не падали, губы шептали без звука. Она била по воде изнутри, пальцы её дрожали, складывались в знаки — на колодец, на Лиру, на небо, где свет резал облака, острый, как лезвие. Тени за ней шевелились, их руки тянулись, тонкие, как нити, держали её, как сети, что не рвутся. Лицо Мэйры кричало, но глаза были живыми, звали, молили, как в детстве, когда она просила Лиру остаться. Лира ахнула, голос застрял в горле, она упала на колени, руки коснулись грязи, холодной, как лёд, кровь текла, смешиваясь с водой, что дрожала, как живое.
Мэйра рядом рассмеялась, легко, но с холодом, что резал уши: — Что ты, Лира? Лужа пуста. Ты видишь тени там, где их нет.
Лира подняла взгляд, тень за Мэйрой дрожала, глаза её блеснули, как звёзды, что гаснут. Она знала. Лира чувствовала это — тень видела её страх, её надежду, и улыбка её стала шире, но тоньше, как нить, что рвётся. В луже Мэйра шевельнулась, знаки повторились — колодец, Лира, свет, — но тени сжали её, лицо растаяло, вода стала пустой, как глаза, что забыли свет. Лира запомнила каждый жест, каждый взгляд, но смысл ускользал, как тень при свете. Голос из лужи шепнул, тихо, как дыхание: «Она знает…»
Лира встала, ноги дрожали, как у ребёнка, что боится темноты, и сказала, голос был слабым, как шёпот ветра: — Пойдём домой, Мэйра. Мне холодно.
Мэйра кивнула, улыбка не гасла, она пошла вперёд, напевая, ноты резали, как холодный ветер. Лира следовала, осколок жег ладонь, кровь капала, смешиваясь с травой, что шептала под ногами. Она вспомнила отца — его тень в мастерской, его ложь в ритуале, его взгляд, что резал её, как нож. Знал ли он о Мэйре? Прятал ли правду, как Арден, чья книга обещала свет, но оставила тьму? Лира сжала кулаки, слёзы жгли глаза, и подумала о колодце — чёрном, молчаливом, где Мэйра кричала. Голос из сада шептал, как эхо: «Скоро… ты наша…»
Дом встретил их тишиной, стены скрипели, как живые, коридор был тёмным, несмотря на свет. Лира прошла мимо гобелена — ели и колодец, их тени дрожали, будто звали её. Она вспомнила, как Мэйра любила трогать его, как её пальцы гладили нити, будто искали тайну. Теперь тайна была в ней, и Лира чувствовала: колодец близко, его зов бил в груди, как сердце. Она поднялась в комнату, шаги были тяжёлыми, половицы шептали: «Он знает…»
Отец стоял у лестницы, его силуэт был тёмным, трость блестела, как кость, что торчит из земли. Он взглянул на Лиру, глаза его были строгими, но в глубине мелькнула тень, быстрая, как паук, что прячется в щели. Голос его был низким, усталым, но резал, как лезвие: — Где ты была, Лира? Тебе нужно отдыхать.