Лира замерла, горло сжалось, она сжала осколок, кровь капала, и сказала, голос дрожал: — В саду. С Мэйрой. Он нахмурился, тень за ним шевельнулась, исчезла. — Будь осторожна, — сказал он, и ушёл, трость стучала, как метроном, что отсчитывает время до конца.
Лира закрылась в комнате, упала на кровать, холод пробирал кости, платье липло, как вторая кожа. Осколок лежал рядом, его края блестели, как звёзды, что гаснут в ночи. Она закрыла глаза, разум прокручивал знаки Мэйры: колодец, она, свет. Отражение? Нож? Или что-то глубже, что ждёт в воде, в тенях, в ней самой? Она вспомнила мать — её рассказы о звёздах, что ведут домой, её тень в зеркале, что звала, но не спасла. Была ли она с Мэйрой? Лира сжала кулаки, слёзы текли, голос из углов бил, как эхо: «Она не здесь…»
Она встала, подошла к окну, сад был тёмным, ели шевелились, как стражи, что прячут тайну. Колодец звал, его тень была живой, билась, как пульс. Лира знала: Мэйра там, её крик жив, но тень в её теле лжёт, её маска крепнет, время тонет, как песок в часах. Она вспомнила книгу Ардена — свет, что жжёт тени, — но знаки Мэйры шептали о чём-то ином, о тайне, что дрожит в воде, что прячется в звёздах, что живёт в ней. Лира сжала осколок, кровь капала на пол, и шепнула в темноту, голос был слабым, но твёрдым, как клятва:
— Я найду тебя, Мэйра… я разгадаю это.
Голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет: «Скоро… ты наша…»
Глава 17 «Медальон»
Тьма в Эшгарде была тяжёлой, как холод, что сковывает сердце, окутывая город, его дома, его тишину. Небо было низким, серым, звёзды исчезли, оставив мрак, что сочился сквозь облака, тусклый, как пепел, что гаснет в ночи. Дом лорда Эшгарда стоял в этом сумраке, его стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира сидела в своей комнате, тело её дрожало, пальцы сжимали осколок стекла, его края резали ладони, кровь капала на деревянный пол, тёмная, исчезая, как тайна, что тонет в тишине. Платье липло к телу, пропитанное потом и грязью сада, пахло илом, сыростью, и холод пробирал её, как дыхание, что крадёт тепло из костей.
Лужа в саду разбила её разум, как стекло, что трескается под ударом: лицо Мэйры, бледное, с глазами, полными слёз, её знаки — колодец, Лира, свет, — её крик без звука, что рвался из теней, что держали её, как сети. Настоящая сестра тонула, её жизнь угасала, пока ложная маска ходила по дому, смеялась её голосом, смотрела её глазами. Лира знала: тень в Мэйре крепла, её обман был живым, как плоть, но знаки… колодец, она, свет… что они звали? Она сжимала осколок, его поверхность блестела в дрожащем свете свечи, что стояла на столе, её пламя колебалось, будто боялось тьмы, что сгущалась в углах. Голос пробивался — тихий, как скрип половиц в пустом доме: «Она не здесь…» Лира закрыла глаза, вспоминая Мэйру: её косы, что она заплетала, её венки из одуванчиков, её тепло, что гнало страх, когда они прятались под елями. Тогда дом был тёплым, а не ловушкой, где тени шепчут её имя. Слёзы жгли щёки, но Лира шепнула: «Я пойму, Мэйра… я найду тебя».
Но отец… Его тень в ритуале, его слова, что резали, как лезвие, его взгляд, что прятал правду, — всё это душило её доверие. Лгал ли он с самого начала? Знал ли о Мэйре, о колодце, о тенях, что крали её сестру? Или он был их пленником, как мать, чей голос пел о звёздах, а тень пропала в зеркале? Лира вспомнила мать — её руки, что гладили её волосы, её рассказы о небе, что всегда ведёт домой. Была ли она с Мэйрой, в той же бездне? Или её забрали зеркала Ардена, что теперь пепел в мастерской? Вопросы резали её, как осколок, что жег ладонь. Она сжала кулаки, кровь уколола пальцы, и подумала о кабинете отца — там были ответы, там была правда, что звала её, как колодец звал Мэйру.
Лира встала, накинула плащ — старый, с дырками, что пропускали холод, — осколок резал кожу, кровь капала, оставляя тёмные следы, что гасли, как надежда. Она вышла из комнаты, шаги её были тихими, но половицы стонали, их скрип складывался в слова: «Он знает… он знает…» Коридор был тёмным, несмотря на утро, свет едва пробивался сквозь окна, их стекло дрожало, будто боялось взгляда. Лира прошла мимо лестницы, где тень отца мелькнула вчера, его слова — «будь осторожна» — резали её, как нож. Она вспомнила его глаза, строгие, но с чем-то быстрым, как паук, что прячется в щели. Знал ли он о луже? О знаках? Или тени смотрели и через него?