Гобелен в коридоре — ели и колодец — был живым, его нити шевелились, будто звали её, как звали Мэйру в детстве, когда она гладила их, смеясь, её пальцы искали тайну в узорах. Лира коснулась ткани, холод резанул кожу, нити дрогнули, как струны, и голос — низкий, как эхо — шепнул: «Она там…» Лира отшатнулась, сердце сжалось, она сжала осколок, кровь текла, и пошла дальше, разум кричал: «Найди правду».
Дверь кабинета была тяжёлой, её дерево темнело, трещины дрожали, как дыхание, что замирает перед криком. Щель была открыта, из неё лился мрак, и голос — тихий, как ветер в пещере — шептал: «Скоро…» Лира замерла, дыхание рвалось, сердце стучало, как молот по наковальне, она сжала осколок, кровь капала на пол, и шагнула внутрь, тело дрожало, как лист перед бурей.
Кабинет был холодным, его стены тонули в тенях, пахли плесенью, сыростью, и чем-то сладким, как увядшие цветы. Полки гнулись под книгами, их корешки блестели, будто глаза, что следят из углов. Стол отца стоял в центре, его поверхность была пустой, но покрытой следами — тонкими, как шрамы, что ловили лунный свет, что лился сквозь окно, мутное, как вода в колодце. Лира подошла, ноги тонули в ковре, мягком, но холодном, как земля, что скрывает кости. Она вспомнила, как отец сидел здесь, его трость стучала, его голос был твёрдым, но дрожал, когда он говорил о зеркалах. Лгал ли он тогда? Или тени уже держали его?
Ящик стола дрожал, будто что-то дышало внутри, тихо, но настойчиво, как пульс в ночи. Лира коснулась дерева, оно было тёплым, живым, ручка резала пальцы, как лезвие. Ящик открылся с треском, что резанул тишину, и внутри лежал медальон — золотой, с гравировкой, что дрожала, как рябь на воде, его поверхность билась, как сердце, что боится остановиться. Лира подняла его, горло сжалось, в центре был портрет матери — её лицо, мягкое, с улыбкой, что пела ей колыбельные, глаза сияли, как звёзды, что гаснут. Но свет дрогнул, лицо шевельнулось, глаза потемнели, стали ямами, что смотрели в неё, губы сжались, улыбка пропала, оставив холод. Голос — низкий, как стон — пробился: «Он знает…»
Лира перевернула медальон, дыхание замерло: на обороте были даты — вырезанные криво, будто в спешке, тёмные, как угли, что тлеют в пепле. Первая — пять лет назад, день, когда мать нашли в саду, её тело холодное, глаза пустые, но губы улыбались, как будто она знала. Другие — незнакомые, но Лира вспомнила слухи: дети, что пропадали в Эшгарде, их шаги, что гасли в ночи, их тени, что не отражались. Последняя — месяц назад, Эльза, её ленточка в мастерской Ардена, пропитанная тьмой, что шептала. Медальон задрожал, его тепло резало кожу, тень в углу шевельнулась, с глазами, что гасли, как свечи.
Лира сжала медальон, кровь капала, смешиваясь с ковром, и вспомнила отца — его тень в ритуале, его слова, что гасли, как надежда, его взгляд, что резал её. Был ли он жертвой, как мать, чья тень пропала в зеркале? Или палачом, чьи руки открыли двери теням, что забрали Мэйру? Она вспомнила Ардена — его книгу, его зеркала, что звали её имя. Были ли они началом? Или отец был ключом, что повернулся в замке? Лира сжала голову, разум кричал: «Он часть этого… но как?»
Воспоминания хлынули, как река, что рвёт берега. Лира видела Мэйру — маленькую, с косичками, что бежала по саду, её смех звенел, как колокольчик, глаза сияли, как небо до проклятья. Они сидели у реки, бросали камни, считали круги, Мэйра пела, её голос тек, как свет, что греет кожу. Лира помнила её руку, что сжимала её пальцы, её шепот: «Ты всегда будешь со мной, Лира…» Они прятались под елями, строили шалаш, смеялись, когда дождь стучал по листьям. Но потом был колодец — Мэйра у его края, её платье белое, шаги медленные, как будто что-то тянуло её. Лира кричала, бежала, но тьма поднялась, как дым, что душит, и сестра пропала, оставив эхо, что резало сердце, как нож.
Кошмары сменили память: мастерская Ардена, его книга с демонами, зеркала, что шептали, тень отца, что следила, река, где Мэйра не отражалась, её шипение от света, лужа, где сестра кричала, её знаки — колодец, Лира, свет, — её глаза, что молили. Лира сжала медальон, ногти впились в металл, слёзы жгли щёки, как соль на ране. Она шептала: «Мэйра… я не отдам тебя…» Но та Мэйра тонула, её крик гас, а маска лгала, крадя её тепло, её лицо.
Лира вспомнила мать — её звёзды, её голос, что успокаивал, её тень в зеркале, что звала, но не спасла. Была ли она в тенях, с Мэйрой? Или её забрали раньше, как детей, чьи даты горели на медальоне? Лира сжала кулаки, кровь текла, она встала, ноги дрожали, и подошла к окну кабинета. Сад был тёмным, ели шевелились, как стражи, что прячут тайну, колодец звал, его тень была живой, билась, как пульс. Лира знала: Мэйра там, её крик жив, но тень в её теле лжёт, время тонет, как песок.