Она вернулась к столу, медальон лежал в руке, его свет гас, тени в углу шептали: «Скоро… ты наша…» Лира поняла: отец связан с тенями — датами, детьми, Мэйрой, — но как? Был ли он их слугой? Или пленником, чей разум сломлен, как зеркала Ардена? Она вспомнила книгу — свет, что жжёт тени, — но знаки Мэйры шептали о чём-то ином, о тайне, что ждёт в колодце, в медальоне, в ней самой. Лира сжала его, кровь капала на пол, и шепнула в тишину, голос был слабым, но твёрдым, как клятва:
— Я найду правду… я вытащу тебя, Мэйра.
Голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет в ночи: «Скоро… ты наша…»
Глава 18 «Молитва Марты»
Ночь в доме лорда Эшгарда была густой, как чернила, что текут по венам. Марта стояла в своей каморке, её руки дрожали, сжимая свечу, чьё пламя колебалось, будто боялось тьмы. Тени шевелились на стенах, их пальцы тянулись к ней, как ветви, что ловят луну. Каморка была тесной, пахла хлебом и плесенью, её деревянные стены скрипели, как голоса, что не молчат. Марта поставила свечу на стол, рядом с зеркалом — маленьким, в потрескавшейся раме, чьё стекло было мутным, будто прятало лица. Она боялась его, но не могла отвернуться. Её отражение смотрело иначе — морщины резали кожу, как трещины в камне, но глаза были чужими, блестящими, как у рыбы, что тонет в глубине.
Марта опустилась на колени, её чепец соскользнул, седые пряди упали на лицо, влажные от пота. Она шептала молитву — старую, что мать пела ей в детстве, о свете, что гонит ночь, о звёздах, что не гаснут. Но слова ломались, их звук гас, будто кто-то крал их из воздуха. Марта знала: тьма слушает. Знала с той ночи, годы назад, когда зеркальщик пришёл в Эшгард. Тогда она была моложе, её руки месили тесто, её сердце билось для сына — худого мальчика с глазами, как река. Он бегал по саду, ловил бабочек, его смех был светлым, как утро. Но он пропал, как другие, его нашли у колодца, пустого, с пальцами, что сжимали воздух. Марта пошла в церковь, её слёзы падали на зеркала, и в одном она увидела его — бледного, с губами, что шептали: «Мама…» Она не пошла за ним. Страх сковал её, как цепи, и этот страх стал её клеткой.
Теперь тьма вернулась, её шаги звучали в доме, её дыхание гасило свечи. Марта видела её в Мэйре — в её улыбке, что резала, как стекло, в её глазах, что гасли. Видела в лорде, чья тень была длиннее, чем должна, чьи шаги глохли, будто он ходил по воде. Видела в Лире, чьи вопросы были острыми, как нож, чьи глаза искали правду, но находили стекло. Марта сжала ладони, её ногти впились в кожу, кровь капнула на пол, её запах смешался с воском. Она шептала: — Прости меня… я не хотела… я молчала… но они смотрят… они знают… я не могу…
Зеркало дрогнуло, его стекло помутнело, как вода, что прячет кости. В нём мелькнула тень — не Марты, а мальчика, его волосы падали на лоб, его руки тянулись, будто искали тепло. Его губы шевельнулись: «Мама… почему?» Марта закричала, её голос был рваным, как ткань, что рвётся. Свеча упала, воск растёкся, как слёзы, что тонут. Она ударила по зеркалу, её кулак болел, но стекло не треснуло, лишь тень исчезла, оставив тишину, что резала, как лезвие. Марта встала, её дыхание сбилось, она поправила чепец, её пальцы дрожали, будто забыли, как держать. Она знала: тьма не отпустит. Она видела её в саду, где трава шепталась, в коридорах, где тени пели, в глазах Лиры, что искали Мэйру.
Марта вышла в кухню, её шаги были тяжёлыми, как камни. Она взяла соль — старую, что хранила в банке, её кристаллы блестели, как звёзды, что падают. Она сыпала её у порога, её губы шептали: — Не войди… не тронь… Но соль падала, как песок, что тонет, и Марта знала: тьма уже здесь. Она боялась, что Лира найдёт правду — о зеркалах, о колодце, о её сыне. Или станет её частью, как другие.
Глава 19 «Встреча в руинах»
Ночь в Эшгарде была чёрной, как бездна, что крадёт свет, её тьма окутывала город, его улицы, его тишину, как холод, что сковывает кости. Ветер выл между домами, низкий, как стон, что тонет в пустоте, и небо было серым, тяжёлым, без звёзд, только луна пробивалась сквозь облака, её свет был тусклым, как дыхание, что гаснет. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто дышали, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, гниющими листьями, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира лежала на кровати, пальцы сжимали медальон матери, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала на простыни, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пахло садом, илом, и холод пробирал её, как ветер, что воет в ночи.