Медальон расколол её разум: даты детей, глаза матери, что стали ямами, её голос — «он знает» — резал сердце, как нож. Отец… его тень, его ложь, его взгляд, что прятал правду. Был ли он палачом, что отдал Мэйру теням? Или жертвой, чей разум сломлен, как зеркала Ардена? Лира вспомнила его слова в ритуале, его трость, что дымилась, и вопросы жгли: знал ли он о колодце? О знаках Мэйры? Она сжимала медальон, его тепло резало кожу, и думала о сестре — её косы, её смех, её крик в луже, что молил о спасении. Знаки — колодец, Лира, свет — звали её, но куда? Лира вспомнила мать — её звёзды, её голос, что пел о небе, её тень, что пропала. Была ли она там, с Мэйрой? Голос из углов шептал — низкий, как скрип: «Скоро… ты наша…» Лира закрыла глаза, слёзы жгли щёки, и шепнула: «Я найду правду… я вытащу тебя».
Гул разорвал ночь — тяжёлый, как вздох земли, что дрожит под камнями, его звук был живым, будто что-то шевелилось в глубине. Лира вскочила, ноги дрожали, она подбежала к окну, прижавшись к стеклу, холодному, как лёд, что сковывает реку. На холме, где стояла заброшенная церковь, вспыхнул свет — красный, дрожащий, как отблеск огня, что гаснет в пепле. Крики рвали воздух — резкие, как вой толпы, что чует беду, факелы горели внизу, их дым поднимался, тёмный, как тени, что прячутся в углах. Лира уловила слова: «Зеркальщик… он вернулся…» — и горло сжалось, как будто что-то держало её, не пуская дышать. Арден. Его имя резало её, как осколок, что жег карман. Его книга, его зеркала, его тень в мастерской — всё вело к нему. Лира схватила плащ — старый, с дырками, что пропускали холод, — сжала медальон и осколок, кровь капала, и выбежала из дома, сердце стучало, как молот, что бьёт в ночи.
Улицы Эшгарда были пустыми, дома темнели, их окна дрожали, будто боялись взгляда. Лира бежала, дыхание рвалось, факелы мелькали вдали, их свет был слабым, но резал глаза, как лезвие. Она вспомнила Ардена — его голос в мастерской, его руки, что гладили зеркала, его улыбку, что прятала ложь. Был ли он началом? Или пешкой, как отец? Лира сжала медальон, его тепло резало ладонь, и подумала о Мэйре — её венки, её песни, её крик в колодце, что звал её. Она не могла ждать, не могла прятаться — правда была там, на холме, где тени шептались.
Церковь стояла в руинах, её силуэт был тёмным, как тень, что крадёт дыхание. Стены поросли мхом, что шевелился, как дыхание, окна были пустыми, их рамы блестели, как кости, что торчат из земли. Дверь скрипела, вися на петле, её звук был низким, как стон, что гаснет в тишине. Лира шагнула внутрь, шаги хрустели по битому стеклу, его осколки ловили лунный свет, бросая блики, что дрожали, как глаза. Воздух был тяжёлым, пах плесенью, сыростью, и чем-то сладким, как увядшие цветы. Лира вспомнила, как мать водила её сюда, как её голос эхом звучал под сводами, как её руки гладили её волосы, обещая свет. Теперь свет был мёртв, и Лира чувствовала: кто-то смотрит — из теней, из стен, из воздуха, что сгущался, как перед бурей.
В центре стоял Арден — высокий, сгорбленный, его плащ был рваным, тёмным, как ночь, что тонет в глубине. Лицо его было бледным, глаза — пустыми, тёмными, как ямы, что прячут тайну, губы дрожали, но не улыбались. Он повернулся, движения были резкими, как у тени, что ловит свет, и голос его был хриплым, как ветер, что воет в щелях: — Лира… ты пришла…
Лира отступила, сердце колотилось, она подняла осколок, его край поймал луну, свет ударил в Ардена, острый, как лезвие. Его кожа дрогнула, глаза потемнели, он ахнул, звук был низким, как стон, что тонет в тишине. Лира сжала медальон, кровь капала, и крикнула, голос дрожал, но резал: — Ты забрал Мэйру! Ты начал это!
Арден шагнул ближе, тень за ним шевельнулась, длиннее, чем нужно, с руками, что исчезли, когда она моргнула. Он покачал головой, глаза его блестели, как стекло, что трескается, и голос был тихим, но резал, как нож: — Я не брал её… я бежал… зеркала сломаны… они держали меня… там…