Лира сжала осколок, слёзы жгли глаза, она направила свет в его лицо, заставив его отшатнуться, кожа его побледнела, глаза гасли. — Ложь! — крикнула она. — Ты отравил отца! Ты вызвал их!
Арден упал на колени, руки коснулись пола, пальцы дрожали, как струны, что рвутся. Голос его стал ниже, как эхо из глубины: — Я пытался остановить… твой отец… он знал… он открыл… чтобы вернуть…
Лира замерла, горло сжалось, слова матери в медальоне — «он знает» — резали её, как стекло. Она не верила Ардену, его глаза, его тень были ложью, но сомнения грызли её, как холод, что крадёт тепло. Она вспомнила отца — его тень в ритуале, его слова, что гасли, его взгляд, что резал. Был ли он началом? Или тени держали их всех? Лира сжала медальон, кровь текла, и сказала, голос дрожал: — Покажи… покажи правду…
Зеркало в углу — старое, треснувшее, покрытое пылью, что дрожала, как дыхание — помутнело, его стекло дрогнуло, как вода, что прячет лицо. В нём мелькнул колодец — чёрный, живой, его края шевелились, как тени, что зовут. Дети стояли там, их лица были бледными, глаза — пустыми, губы шептали без звука. Эльза смотрела на Лиру, её волосы дрожали, как нити, что рвутся, глаза блестели, но не плакали. Мэйра била по стеклу, её лицо было живым, но тени держали её, их руки тянулись, тонкие, как паутина, что не рвётся. Она складывала знаки — колодец, Лира, свет, — её глаза молили, как в луже, но зеркало дрогнуло, образы гасли, оставив тишину.
Арден шепнул, голос был хором, что тонет в ночи: — Он знал… он открыл… чтобы вернуть… но они забрали…
Лира отшатнулась, спина коснулась стены, холодной, как лёд, что сковывает реку. Она не верила ему, его слова были сетью, что ловит правду, но медальон жег ладонь, тень отца мелькала в памяти, как паук, что прячется в щели. Она подняла осколок, свет ударил в Ардена, он ахнул, тело дрогнуло, глаза гасли, как свечи. — Ты лжёшь! — крикнула она, слёзы текли, как дождь. — Ты забрал её!
Арден поднял голову, глаза его были ямами, но блестели, как звёзды, что тонут, и голос его был тихим, как дыхание: — Я был там… с ними… они держали нас… твой отец… он хотел её… но они забрали…
Лира сжала зубы, разум кричал, она ударила осколком по полу, стекло треснуло, звук резанул, как крик, и свет погас, тени сгустились, как дыхание, что душит. Арден был лжецом, но слова его резали, как правда, что не хочет быть найденной. Лира побежала к двери, осколки хрустели под ногами, кровь капала, смешиваясь с пылью, что шептала: «Скоро… ты наша…»
Она выбежала на холм, холод пробирал кости, Эшгард лежал внизу, тёмный, как город, что забыл свет. Лира сжала медальон и осколок, кровь текла, и шепнула, голос был слабым, но твёрдым, как клятва: — Я найду её… я разгадаю это…
Голос из ночи ответил, тихо, как эхо: «Скоро… ты наша…»
Глава 20 «Договор»
Тьма в Эшгарде была живой, как дыхание, что крадёт тепло, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его тишину, как холод, что сковывает сердце. Небо было низким, серым, без звёзд, луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими листьями, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира сидела на полу своей комнаты, тело холодело, пальцы сжимали медальон матери, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала на пол, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пропитанное потом и росой сада, пахло илом, сыростью, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте.
Встреча в церкви расколола её разум, как зеркало, что трескается под ударом: глаза Ардена, тёмные, как ямы, его слова, что отец знал, его тень, что шевелилась, как паутина, что ловит свет. Он лгал — он должен был лгать, — но слова его резали, как осколок, что жег её карман. Отец… его взгляд в ритуале, его трость, что дымилась, его молчание, что душило. Был ли он палачом, что отдал Мэйру теням? Или жертвой, как мать, чья тень пропала? Лира сжимала медальон, его тепло резало кожу, и думала о Мэйре — её косы, её смех у реки, её знаки в луже, что звали: колодец, Лира, свет. Что они значат? Она вспомнила мать — её голос, что пел о звёздах, её руки, что гладили её волосы, её тень в зеркале, что гасла. Была ли она с Мэйрой, в той же бездне? Голос из углов шептал — низкий, как скрип: «Скоро… ты наша…» Лира закрыла глаза, слёзы жгли щёки, и шепнула: «Я найду тебя, Мэйра… я разгадаю это».