Дверь комнаты скрипнула, звук был тихим, но резал, как лезвие, что скользит по стеклу. Лира вскочила, ноги дрожали, она спрятала медальон в карман, пальцы сжали осколок стекла, его край уколол ладонь, кровь капала, смешиваясь с пылью, что шевелилась на полу. Она прокралась к двери, дыхание рвалось, сердце стучало, как молот, и услышала голос — хриплый, низкий, как эхо, что тонет в глубине. Арден. Его имя резало её, как нож, что впивается в плоть. Как он вошёл? Лира вспомнила церковь — его тень, его слова, что гасли, как свечи, — и страх сжал горло, но правда звала, как колодец звал Мэйру.
Она спустилась по лестнице, шаги были тихими, половицы стонали, их скрип складывался в слова: «Он знает…» Коридор был тёмным, свет свечей дрожал, отбрасывая тени, что исчезали при взгляде. Лира прошла мимо гобелена — ели и колодец, их нити шевелились, будто звали её, как звали Мэйру, когда она смеялась, трогая узоры. Теперь узоры были холодными, их тени дрожали, как дыхание, и Лира почувствовала: кто-то смотрит — из стен, из углов, из воздуха, что сгущался, как перед бурей. Она сжала осколок, кровь текла, и шагнула в гостиную, где тьма была гуще, чем ночь.
Арден стоял в центре — высокий, сгорбленный, плащ его был рваным, тёмным, как пепел, что оседает на руинах. Лицо его было бледным, глаза — тёмными, как ямы, что прячут тайну, губы дрожали, но не улыбались. Рядом был отец — высокий, в плаще, что колыхался, как тень, что крадёт свет, трость блестела, как кость, что торчит из земли. Его глаза были строгими, но в глубине мелькнула тень, быстрая, как паук, что прячется в щели. Лира замерла, горло сжалось, она сжала осколок, кровь капала на пол, и голос отца резанул тишину, низкий, как стон: — Что ты здесь делаешь, Арден?
Арден повернулся, движения были резкими, как у тени, что ловит луну, и голос его был хриплым, как ветер, что воет в пустоте: — Я вернулся… чтобы сказать… Лира… твой отец… он знал… он открыл…
Лира шагнула вперёд, сердце колотилось, она подняла осколок, его край поймал свет свечи, луч ударил в Ардена, острый, как лезвие. Его кожа дрогнула, глаза потемнели, он ахнул, звук был низким, как эхо, что гаснет. Она крикнула, голос дрожал, но резал: — Ложь! Ты забрал Мэйру! Ты проклял нас!
Арден покачал головой, глаза блестели, как стекло, что трескается, и голос его был тихим, но резал, как нож: — Я делал зеркала… чтобы поймать их… он пришёл ко мне… после неё… он хотел её назад… он отдал…
Лира сжала медальон в кармане, его тепло резало ладонь, слова матери — «он знает» — жгли её, как огонь. Она не верила Ардену, его тень, его глаза были ложью, но сомнения грызли её, как холод, что крадёт тепло. Она вспомнила отца — его руки, что держали её после смерти матери, его голос, что шептал: «Я защищу тебя», его тень в саду, что была длинной, но чистой. Он не мог предать, не мог отдать Мэйру, не мог сломать их. Лира сжала осколок, слёзы жгли глаза, и крикнула: — Ты лжёшь! Отец не виновен!
Отец шагнул к ней, трость стукнула о пол, звук был тяжёлым, как шаг, что ломает кости. Его тень дрогнула, вытянулась, и Лира увидела: в ней мелькнули тени — тонкие, как нити, что шептали, их глаза гасли, но смотрели. Его рука легла на её плечо, пальцы были холодными, но твёрдыми, как камень, и голос его был ровным, но дрожал, как струна: — Лира, он безумец. Он забрал Мэйру. Он лжёт, чтобы сломать нас.
Арден упал на колени, руки коснулись пола, пальцы дрожали, как листья перед бурей. Голос его стал ниже, как эхо из глубины: — Я был орудием… он был мастером… он отдал… чтобы вернуть… но они забрали…
Лира отшатнулась, спина коснулась стены, холодной, как лёд, что трещит под ногами. Она вспомнила Мэйру — её смех у реки, её венки, её крик в луже, что молил. Она вспомнила мать — её звёзды, её голос, что успокаивал, её тень, что гасла в зеркале. Лира сжала медальон, кровь текла, и подумала о колодце — чёрном, живом, что звал её, как звал сестру. Арден лгал, его слова были ядом, но тень отца… её холод, её тени… Лира вспомнила сад, где он смотрел на ели, его глаза были пустыми, его голос — тихим, как будто он знал. Она сжала голову, разум кричал: «Он не мог… только не он…»
Воспоминания хлынули, как река, что рвёт берега. Лира видела Мэйру — маленькую, с косичками, что бежала по саду, её смех звенел, глаза сияли, как небо до проклятья. Они строили шалаш под елями, бросали камни в реку, считали круги, Мэйра пела, её голос тек, как свет. Лира помнила её руку, что сжимала её пальцы, её шепот: «Ты всегда будешь со мной…» Но потом был колодец — Мэйра у его края, её платье белое, шаги медленные, глаза пустые. Лира кричала, бежала, но тьма поднялась, как дым, и сестра пропала, оставив эхо, что резало сердце. Лира вспомнила отца — его слёзы после матери, его стены, что защищали её, его трость, что стучала, как ритм, что гнал страх. Он был её якорем, его глаза — тёмными, но добрыми, его руки — сильными, но тёплыми. Он не мог предать, не мог отдать детей, не мог сломать их.