Лира подняла осколок, рука дрожала, свет ударил в Ардена, он ахнул, тело дрогнуло, глаза гасли, как свечи. — Ты лжёшь! — крикнула она, слёзы текли, как дождь. — Ты виновен!
Арден поднял голову, глаза были ямами, но блестели, как звёзды, что тонут, и голос его был тихим, как дыхание: — Он хотел её… он отдал их… я был там… с ними… они забрали…
Отец сжал её плечо, пальцы резали, как холод, что крадёт тепло, и голос его был твёрдым, как лёд: — Лира, иди в комнату. Он хочет запутать тебя.
Лира посмотрела на него, глаза горели, слёзы жгли, как соль на ране. Она не верила Ардену, его слова были сетью, что ловит правду, но тень отца, его холод, его тени резали её, как осколок, что жег ладонь. Она вспомнила церковь — зеркало, что показывало Мэйру, её знаки, что звали. Лира кивнула, ноги дрожали, она поднялась по лестнице, шаги были тяжёлыми, как будто что-то держало её. Дверь комнаты закрылась, тело упало на кровать, холодную, как земля над могилой. Она сжала медальон, кровь капала, и шепнула, голос был слабым, но твёрдым, как клятва: — Отец невиновен… я найду тебя, Мэйра… я остановлю его…
Голос из стен ответил, тихо, как эхо, что гаснет: «Скоро… ты наша…»
Глава 21 «Соль на рану»
Тьма в Эшгарде была густой, как дыхание, что душит в ночи, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его сердце, как холод, что крадёт тепло из костей. Небо было низким, серым, без звёзд, только луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине, её блики дрожали на земле, исчезая, как тайна, что прячется при взгляде. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, его стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира сидела за столом в столовой, тело её холодело, пальцы сжимали ложку, её металл резал ладони, оставляя следы, что пахли кровью. Платье липло к телу, пропитанное потом, росой сада, илом, что цеплялся к подолу, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте, где нет надежды.
Слова Ардена в гостиной жгли её разум, как угли, что тлеют под пеплом: его глаза, тёмные, как ямы, его шёпот, что отец знал, что он отдал, его тень, что шевелилась, как паутина, что ловит свет. Он лгал — он должен был лгать, — но сомнения резали её, как осколок стекла, что жег карман, где лежал медальон. Отец… его взгляд, что гас в ритуале, его трость, что стучала, как ритм, что крадёт покой, его молчание, что душило её вопросы. Был ли он палачом, чьи руки открыли двери теням? Или жертвой, как мать, чья тень пропала в зеркале, оставив только эхо её голоса? Лира сжимала медальон в кармане, его тепло резало кожу, и думала о Мэйре — её смех у реки, её косы, что она заплетала, её знаки в луже: колодец, Лира, свет. Что они звали? Она вспомнила мать — её песни о звёздах, что вели домой, её руки, что гнали страх, её тень, что гасла, как свеча, в мастерской Ардена. Была ли она с Мэйрой, в той же бездне, что крала сестру? Лира вспомнила церковь — зеркало, что показывало детей, их бледные лица, их шепот без звука. Арден был там, его слова были ядом, но тень отца… её холод, её тени… Лира сжала ложку сильнее, металл уколол ладонь, кровь капала, и голос из углов шептал — низкий, как скрип половиц в пустом доме: «Скоро… ты наша…» Она закрыла глаза, слёзы жгли щёки, как соль на ране, и шепнула в тишину: «Я найду тебя, Мэйра… я разгадаю это».
Столовая была холодной, её стены темнели, будто впитали ночь, свечи на столе дрожали, их пламя колебалось, как дыхание, что боится остановиться. Гобелены — ели и река — шевелились, их нити дрожали, как струны, что ждут касания, и Лира вспомнила, как Мэйра любила их, как её пальцы гладили узоры, будто искали тайну. Теперь тайна была в ней, и Лира чувствовала: ответ близко, но ускользал, как тень, что гаснет при взгляде. Мэйра сидела напротив, её волосы были убраны в косу, что блестела, как шёлк в лунном свете, глаза — голубые, ясные, без белёсой мути, что Лира видела в воде. Она ела суп, движения были плавными, как у тени, что повторяет свет, ложка звякала о миску, но Лира заметила: её тень на стене дрогнула, вытянулась, с руками, что шевелились и пропадали, когда она моргнула. Лира сжала ложку, сердце стучало, как молот, что бьёт в ночи, и подумала: это не она… не моя Мэйра…