Отец сидел во главе стола, высокий, в плаще, что колыхался, как тень, что крадёт дыхание, его трость лежала рядом, её дерево блестело, как кость, что торчит из земли, оставляя следы, что гасли в полумраке. Его глаза были строгими, но в глубине мелькала тень, быстрая, как паук, что прячется в щели, и Лира вспомнила его слова в гостиной — «он лжёт», — его руку, что резала холодом. Знал ли он о тенях? Или тени знали его? Она смотрела на него, горло сжалось, как будто что-то держало её, не пуская дышать, и протянула руку к солонке — старой, деревянной, её трещины дрожали, как дыхание, что замирает перед криком. Пальцы дрожали, соль высыпалась, белая, как пепел, что оседает на руинах, упала в миску Мэйры, и тишина лопнула, как стекло под ударом.
Мэйра замерла, ложка выпала, ударилась о стол, звук резанул, как лезвие, что скользит по кости, и она ахнула, звук был высоким, нечеловеческим, как вой, что тонет в пустоте. Её кожа побледнела, глаза закатились, белки сверкнули, как стекло, что трескается, и она упала со стула, тело дрогнуло, как лист перед бурей. Лицо её исказилось, губы сжались, тень за ней выросла, стала длиннее, чем нужно, с руками, что шевелились, как нити, что рвутся. Лира закричала, голос был слабым, как шёпот ветра, что теряется в ночи, её стул упал, ударился о пол, звук эхом разнёсся, как стон, что гаснет. Она вспомнила лужу — бледное лицо Мэйры, её крик без звука, её знаки, что молили, — но это было живее, острее, как нож, что впивается в сердце. Лира сжала медальон, его тепло резало ладонь, кровь капала, смешиваясь с пылью, что шевелилась на полу.
Отец вскочил, трость стукнула о пол, звук был тяжёлым, как шаг, что ломает тишину, и голос его резанул, низкий, как стон: — Лира, что ты сделала? Уходи, сейчас же!
Мэйра корчилась на полу, её крик стал тише, как эхо, что гаснет в глубине, тень за ней дрожала, глаза блестели, но не плакали, губы шептали что-то, но слов не было. Лира смотрела на неё, разум кричал: это не она… это тень… Она вспомнила Ардена — его тень в церкви, его кожу, что бледнела от света, его слова, что жгли. Была ли соль их слабостью, как свет? Лира не знала, но страх гнал её, как ветер гонит листья, и она побежала к двери, ноги тонули в ковре, мягком, но холодном, как земля над могилой. Коридор был тёмным, свечи гасли, их дым поднимался, как тени, что шепчут, и Лира вырвалась в сад, шаги резали траву, влажную, как дыхание, что крадёт тепло, пахнущую илом и гнилью.
Сад был живым, ели шевелились, их ветви скребли землю, как пальцы, что ищут, пахли хвоей, сыростью, и чем-то сладким, как увядшие цветы, что тонут в грязи. Лира остановилась у колодца, дыхание рвалось, сердце стучало, как молот, что бьёт в пустоте. Колодец стоял в центре, его камни темнели, мох шевелился, как тень, что прячется, пахло землёй, плесенью, и чем-то острым, как ржавчина, что режет горло. Вода внизу была чёрной, живой, отражала луну — тусклую, с бликами, что гасли, как надежда. Лира упала на колени, руки коснулись края, холодного, как лёд, что трещит под ногами, и крикнула, голос резал ночь, как нож: — Мэйра! Ты там? Ответь!
Вода дрогнула, как зеркало, что прячет лицо, помутнела, и в ней мелькнуло лицо — Мэйра, настоящая, не та маска, что кричала в доме. Кожа её была серой, глаза — голубыми, полными слёз, что блестели, как звёзды, что тонут. Губы шептали без звука: «Лира… спаси…» Она била по воде, руки дрожали, пальцы складывали знаки — Лира, колодец, что-то в саду, — её взгляд молил, но тени за ней шевелились, тонкие, как паутина, что держит крепче железа. Лицо гасло, вода помутнела, шёпот пробился — низкий, как дыхание, что гаснет: «Она знает…»
Лира протянула руку, вода резала кожу, как холод, что крадёт тепло, медальон жег ладонь, кровь капала, смешиваясь с тьмой, что поднималась, как пар, что шепчет. Она вспомнила крик Мэйры в столовой, её тень, что росла, её глаза, что гасли, и поняла: соль жгла её, как свет жег тень Ардена, рвала то, что жило в теле сестры. Но почему? Лира сжала голову, разум кричал, она запомнила знаки — Лира, колодец, сад, — но что в саду? Ели? Камни? Или то, что прячется под ними? Она вспомнила Мэйру — её тепло, её смех, её крик в луже, что звал. Настоящая сестра была там, внизу, её знаки были путём, но тени следили, их дыхание было близко.