Воспоминания хлынули, как река, что рвёт берега. Лира видела Мэйру — маленькую, с косичками, что бежала по саду, её смех звенел, как колокольчик, глаза сияли, как небо до проклятья. Они строили шалаш под елями, бросали камни в реку, считали круги, Мэйра пела, её голос тек, как свет, что греет кожу. Лира помнила её руку, что сжимала её пальцы, её шепот: «Ты всегда будешь со мной, Лира…» Они прятались под ветвями, смеялись, когда дождь стучал по листьям, и Мэйра шептала о звёздах, что мать обещала им. Но потом был колодец — Мэйра у его края, её платье белое, шаги медленные, как будто что-то тянуло её. Лира кричала, бежала, но тьма поднялась, как дым, что душит, и сестра пропала, оставив эхо, что резало сердце, как нож. Лира вспомнила мать — её звёзды, её голос, что успокаивал, её тень в зеркале, что звала, но не спасла. Была ли она в тенях, с Мэйрой? Или её забрали раньше, как детей, чьи лица мелькали в церкви?
Лира вспомнила отца — его слёзы после матери, его руки, что строили стены вокруг неё, его трость, что стучала, как ритм, что гнал страх. Он был её якорем, его глаза — тёмными, но тёплыми, его голос — строгим, но мягким, когда он звал её по имени. Но в гостиной его тень дрогнула, его пальцы резали холодом, его слова — «он лжёт» — были твёрдыми, но дрожали, как струна перед разрывом. Знал ли он о Мэйре? Или тени держали его, как держали сестру? Лира сжала медальон, слёзы текли, как дождь, и подумала о саде — ели, что шептались, камни, что дышали, колодец, что звал. Знак Мэйры указывал туда, но что он прятал?
Она поднялась, ноги дрожали, как у оленя, что бежит от тени, сад шевелился, ели дышали, их хвоя колола воздух, как иглы, что ищут кожу. Лира побрела к дому, шаги были тяжёлыми, как будто что-то тянуло её назад, к воде, к теням. Коридор встретил её холодом, половицы стонали, их скрип складывался в слова: «Она знает…» Лира прошла мимо гобелена — ели и река, их нити дрожали, как будто звали её, как звали Мэйру, когда она смеялась, её пальцы искали узоры. Теперь узоры были живыми, их тени шептали, и Лира почувствовала: кто-то смотрит — из стен, из углов, из воздуха, что сгущался, как перед бурей.
Дверь комнаты закрылась, тело упало на кровать, холодную, как земля, что скрывает кости. Лира сжала медальон, кровь капала на простыни, смешиваясь с пылью, что шевелилась, как тень. Она вспомнила Ардена — его слова, что отец был мастером, его тень в церкви, что росла, его кожу, что бледнела от света. Мэйра в столовой была ложью, её крик доказал это, её тень была чужой, но настоящая сестра жила, звала из колодца, её знаки горели в памяти Лиры, как звёзды, что не гаснут. Лира закрыла глаза, разум кричал, прокручивая лицо Мэйры, её знаки — Лира, колодец, сад, — её слёзы, что молили. Она вспомнила соль — её шипение, её силу, что рвала тень, — и подумала: это путь? Или ловушка, что тянет её глубже? Лира сжала кулаки, ногти впились в кожу, и прошептала в темноту, голос был слабым, но твёрдым, как клятва: — Я вытащу тебя, Мэйра… я найду правду… я остановлю их…
Голос из стен ответил, тихо, как эхо, что гаснет в глубине: «Скоро… ты наша…»
Глава 22 «Танец в тенях»
Ночь в Эшгарде была тяжёлой, как вода, что давит грудь. Лира лежала в постели, её платье липло к телу, пропитанное потом и страхом. Отец молчал за ужином, его глаза были пустыми, как окна, что не отражают. Его слова — «Не ходи к колодцу, Лира» — звучали в её голове, но тон был чужим, как голос, что крадётся. Сон пришёл, как тень, что зовёт, и утянул её в бальный зал дома лорда.
Зал был огромным, его потолок терялся в тенях, люстры дрожали, их свечи гасли, выпуская дым, пахнущий воском и гнилью. Пол блестел, как лёд, что трескается, стены были увешаны зеркалами, их стекло было мутным, будто вода, что помнит. Лира стояла в центре, её платье было тяжёлым, его подол цеплялся за пол, как руки, что держат. Она хотела уйти, но ноги не слушались, её тело дрожало, как лист, что падает.
Музыка зазвучала — не скрипки, не флейты, а шёпот колодца, низкий, тягучий, как вода, что тонет. Её шаги начались сами, они резали тишину, оставляя следы — кровавые, тёплые, они текли по полу, как реки, что гаснут. Лира закричала, её голос тонул в музыке, что пела её имя. Зеркала ожили, их стекло дрожало, показывая лица — десятки, сотни, детские, с пустыми глазами, что гасли, как звёзды. Эльза, Вира, Крок — их губы шевелились, шепча: «Танцуй… отдай…»