— Нет! — Лира рванулась, но тело кружилось, её руки поднимались, платье плыло, будто кто-то вёл её. Тени детей вышли из зеркал, их силуэты дрожали, как дым, их пальцы касались её, холодные, как лёд, что режет. Их лица были пустыми, но глаза текли тьмой, их шёпот был хором: «Твоя тень… знает…»
В центре зала возник отец, его плащ сливался с тьмой, лицо скрывала тень, глаза блестели, как угли, что тлеют. В руках он держал зеркало — маленькое, в треснувшей раме, его стекло показывало Мэйру, её губы кричали без звука, глаза текли водой, что пахнет колодцем. Отец шагнул ближе, его голос был низким, как стон:
— Танец — это плата, Лира. Ты должна его закончить. За неё. За нас.
— За Мэйру? — Лира остановилась, её грудь горела, но ноги снова двинулись, их ритм был чужим. — Что ты сделал? Где она?
Отец улыбнулся, его зубы блестели, как кости, что тонут. Он поднял зеркало, и Мэйра закричала, её руки бились о стекло, но звук гас, как пламя в воде. Лира рванулась к нему, но тени детей окружили её, их руки держали, их шёпот резал: «Танцуй… отдай… твоя тень…»
Она заметила свою тень на полу — она танцевала отдельно, её движения были мягкими, как у матери, её руки плели узоры, что Лира помнила из детства, когда мать пела у камина. Тень улыбалась, её глаза были пустыми, как колодцы. Лира закричала, её голос резал зал, но зеркала смеялись, их стекло дрожало, показывая её лицо — с глазами отца, тёмными, как ночь, что знает.
Она проснулась, её грудь горела, простыни были влажными, пахли землёй и солью. Лира села, её руки дрожали, как лист на ветру. У кровати лежал осколок зеркала — острый, холодный, его края резали свет. Она подняла его, и в стекле мелькнуло её лицо, но глаза были чужими, глубокими, как у отца. Под кроватью блестела земля — мокрая, с запахом колодца, её крупицы шевелились, будто дышали. Лира сжала осколок, кровь капнула, её шёпот был слабым, как плач:
— Что ты хочешь от меня? Мэйра… мама… я не ваша…
Зеркало молчало, но тень её на стене дрогнула, будто хотела убежать. Лира встала, её ноги дрожали, она подошла к окну, но стекло отразило не её — тень матери, её глаза были пустыми, губы шептали: «Танцуй, Лира… до конца…»
Глава 23 «Глаза Мэйры»
Мэйра лежала в своей кровати, простыни были влажными от пота, их холод цеплялся за кожу, как паутина, что не рвётся. Ночь в Эшгарде была тяжёлой, её тьма давила, будто камни, что падают в колодец. Комната Мэйры, маленькая, с деревянными стенами, пахла лавандой и сыростью, но эти запахи гасли под шёпотом, что крался из углов. Её глаза были открыты, блестели в тусклом свете луны, что пробивался через щель в ставнях. Она боялась закрыть их — сны приходили, как воры, их пальцы тянули её туда, где свет умирал.
Одеяло соскользнуло, её руки сжали подушку, перья внутри скрипели, как голоса, что зовут. Мэйра была младше Лиры, её волосы, светлые, как пепел, падали на лицо, её пальцы дрожали, будто искали что-то потерянное. Она помнила дни, когда мать пела им — ей и Лире — колыбельные о реке, что несёт звёзды. Теперь мать была лишь эхом, её голос жил в зеркале, что стояло у стены. Зеркало было старым, его рама потрескалась, как кожа, что стареет, но стекло блестело, будто знало тайны. Мэйра ненавидела его, но не могла отвернуться — оно пело, его шёпот был сладким, как мёд, что манит.
Она села, её дыхание сбилось, как нить, что рвётся. Тени шевелились в углу, их края были тонкими, как дым, но тяжёлыми, как вода, что тонет. Мэйра знала: они не её. Они приходили каждую ночь, их голоса пели её имя, их пальцы касались её волос, холодные, как лёд, что режет. Она сжала медальон — маленький, серебряный, подарок матери, его тепло было слабым, но живым. Он напоминал ей о Лире, о её глазах, что искали правду, о её руках, что держали нож. Мэйра боялась за сестру, но страх был глубже — он рос в ней, как тень, что не уходит.
— Мэйра… — голос был мягким, как дыхание, но резал, как стекло. Она вздрогнула, её взгляд метнулся к зеркалу. Там стояла мать — её платье было белым, как кость, волосы текли, как река, глаза блестели, но в них была пустота, что пела. Мэйра знала: это не она. Но её сердце сжалось, как лист, что горит.
— Мама? — её голос был тонким, как нить, что ломается. — Ты… ты здесь? Лира ищет тебя… она не спит…