Улицы Эшгарда были пустыми, их камни темнели, будто впитали ночь, осколки зеркал хрустели под ногами, их края ловили луну, бросая блики, что гасли, как глаза, что прячутся. Лира бежала, дыхание рвалось, ноги тонули в пыли, что пахла сыростью, плесенью, и чем-то сладким, как увядшие цветы. Она чувствовала: кто-то смотрит — из треснувших стёкол, из углов, где тени дрожали, их силуэты мелькали — длинные руки, лица без ртов, — но пропадали, когда она поворачивала голову, оставляя холод, что полз по коже, как ледяной пот. Гул был живым, его ритм резал уши, как дыхание, что замирает, и Лира бежала к площади, сердце стучало, как молот, что бьёт в пустоте.
Площадь открылась перед ней, её воздух был тяжёлым, как тень, что душит, камни дрожали, будто дышали, и Лира остановилась, взгляд упал на портал — огромный, его красный свет пульсировал, края шевелились, как вода, что прячет лицо. Тени внутри дрожали, их глаза блестели, но гасли, губы шептали без звука: «Лира… выпусти…» В центре стоял Арден — высокий, сгорбленный, плащ его был рваным, тёмным, как пепел, что оседает на руинах. Лицо его было бледным, глаза — тёмными, как ямы, что держат тайну, губы дрожали, но не улыбались. Он стоял на коленях, пальцы чертили знаки на земле — кривые, их линии дрожали, как нити, что рвутся, и Лира услышала его голос — хриплый, как стон, что тонет в глубине: — Я закрою их… я должен…
Лира сжала осколок, кровь капала, она шагнула ближе, ноги тонули в пыли, что шевелилась, как дыхание, и крикнула, голос резал ночь: — Арден! Где они? Что ты сделал?
Он повернулся, движения были резкими, как у тени, что ловит свет, глаза блестели, но гасли, голос был тихим, но резал, как лезвие: — Лира… не я… твой отец… он открыл… я пытался держать… но они идут…
Лира покачала голову, горло сжалось, слёзы жгли глаза, как соль на ране, и она крикнула, голос дрожал, но был твёрдым: — Ложь! Ты забрал их! Ты сломал нас!
Портал задрожал, свет стал ярче, тени внутри шевельнулись, их силуэты выросли — высокие, сгорбленные, руки дрожали, как паутина, что рвётся, глаза блестели, но не плакали. Они двинулись к Ардену, их шаги были тихими, но тяжёлыми, как земля, что оседает в могиле, голоса слились в шёпот: «Ты наш…» Лира ахнула, голос был слабым, как шёпот ветра, и упала на колени, руки коснулись земли, холодной, как лёд, что трещит под ногами.
Арден закричал, звук был высоким, как вой, что гаснет, его тело дрогнуло, тени коснулись его, их пальцы резали воздух, как нити, что ловят. Он упал, руки вцепились в пыль, и бросил что-то к Лире — маленький предмет, что ударился о землю, звук был тихим, но резал, как лезвие. Его голос был слабым, как дыхание, что тонет: — Ключ-нож… единственный путь… разорви их… спаси её…
Тени рванули его, их руки сомкнулись, он ахнул, тело исчезло в портале, свет мигнул, как глаз, что закрывается, и шёпот затих, как эхо, что гаснет в глубине. Лира протянула руку, пальцы дрожали, и схватила ключ-нож — маленький, металлический, его лезвие было кривым, тёмным, рукоять тёплой, дрожала, как пульс, резала кожу, кровь капала, смешиваясь с пылью.
Портал дрогнул, свет потускнел, но тени шевелились, их голоса были низкими, как стон: «Скоро… ты наша…» Лира сжала ключ-нож, его тепло резало ладонь, и поднялась, ноги дрожали, как лист перед бурей. Она не верила Ардену, его слова были ядом, но ключ-нож был настоящим, его дрожь была живой, и Лира чувствовала: он знал правду, он был частью пути. Она вспомнила Мэйру — её крик в колодце, её знаки: Лира, колодец, сад, — её слёзы, что звали. Она вспомнила отца — его голос, что успокаивал, его тень, что дрогнула, его слова: «Он лжёт». Знал ли он о ключе? Или тени держали его, как мать, чей голос звал в медальоне?