Лира отступила, ноги дрожали, она сжала ключ-нож и записку, кровь капала, и побежала в комнату, шаги резали половицы, их стон был живым, как эхо: «Он знает…» Она закрыла дверь, тело упало на кровать, холодную, как земля над могилой. Лира смотрела на записку, её слова горели в памяти, ключ-нож дрожал в руке, его тепло было живым, как пульс, что слабеет. Она вспомнила соль — её силу, что жгла тень Мэйры, — и подумала: записка — правда или ловушка? Ключ-нож — путь или яд? Лира сжала кулаки, слёзы текли, и шепнула, голос был слабым, но твёрдым, как клятва: — Я найду правду… я спасу нас…
Голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет: «Скоро… ты наша…»
Глава 28 «Кровь на стекле»
Тьма в Эшгарде была тяжёлой, как дыхание, что душит в ночи, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его тишину, как холод, что крадёт тепло из костей. Небо было низким, серым, без звёзд, луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине, её блики дрожали на полу комнаты Лиры, пропадая, как тень, что прячется при взгляде. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира сидела на кровати, тело холодело, пальцы сжимали ключ-нож, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала на простыни, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пропитанное потом, илом сада, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте.
Гостиная жгла её разум, как угли, что тлеют под кожей: смех Мэйры, что звенел, как стекло, тень отца, что скрывала силуэты, записка Ардена, что резала сердце: «Он использует тебя… ты следующая». Кому верить? Отцу, чьи глаза гасли, чьи слова были ровными, как лёд? Или Ардену, чья смерть оставила ключ, что укалывал её пальцы? Лира думала о Мэйре — её косы, что ловили солнце, её знаки в колодце: Лира, колодец, сад, — её слёзы, что молили. Где она теперь? Лира вспомнила отца — его руку, что холодела, его голос, что обещал защиту, его тень, что дрогнула в свете свечей. Был ли он якорем или ловушкой? Она вспомнила мать — её песни о звёздах, что гнали страх, её тепло, что текло, как река, её голос в медальоне, что шептал: «Он знает…» Что он знал? Лира вспомнила церковь — зеркала, где мелькали дети, их лица, что звали без звука, их глаза, что гасли, как свечи. Кто забрал их? Арден? Тени, что шептались в углах? Или отец, чья тень жила своей жизнью? Голос пробился — низкий, как скрип половиц, что ломает тишину: «Скоро… ты наша…» Лира закрыла глаза, слёзы жгли щёки, и шепнула, голос дрожал, но был твёрдым, как клятва: — Я найду вас… я разгадаю это…
Её взгляд упал на зеркальце на столе — маленькое, круглое, с трещинами, что ловили лунный свет, его стекло блестело, дрожало, как вода, что прячет лицо. Лира замерла. Оно было матери — лежало в её шкатулке, пахло её духами, травами, что успокаивали сердце. Почему она не замечала его раньше? Лира вспомнила, как мать держала его, её пальцы гладили край, глаза искали что-то в стекле, шепча: «Они смотрят…» Что она видела? Лира встала, ноги дрожали, как лист перед бурей, и подошла к столу, шаги были тихими, но половицы стонали, их скрип складывался в слова, что резали разум: «Посмотри… посмотри…» Она взяла зеркальце, пальцы дрожали, стекло резало холодом, будто лёд, что тает под кожей, её дыхание помутило его, следы гасли, как тайна, что тонет. Отражение было бледным, глаза горели, как угли в ночи, тени шевелились за спиной, пропадали, когда она моргала. Лира шепнула, голос был слабым, как дыхание, что рвётся: — Ты знало её… видело их… покажи мне…
Зеркальце молчало, но трещины дрогнули, как нити, что рвутся под ветром. Лира сжала его, металл уколол кожу, и брошь на платье — мамина, серебряная, с тонкой иглой, что блестела, как звезда, — щёлкнула, упала на стол, звук резал тишину, как лезвие, что падает в тишине. Лира рванулась поймать её, рука ударилась о край, игла уколола ладонь, кровь капнула — тёплая, с запахом железа, — на зеркальце, стекло ахнуло, трещины шевельнулись, как глаза, что открываются в ночи. Лира замерла, горло сжалось, будто что-то сдавило его, она шепнула, голос дрожал, как лист на ветру: — Это ты хочешь? Мою кровь?