Лира сжала записку Ардена, её бумага была холодной, пахла сыростью, как земля после дождя, слова горели в памяти: «Он использует тебя… ты следующая». Был ли это Арден, чьи зеркала сломали Эшгард, чья смерть оставила ключ? Или тени говорили через него, чтобы разбить её? Лира посмотрела на ключ-нож, его металл дрожал, как пульс, что слабеет, тепло текло в пальцы, но резало, как правда. Она вспомнила соль — её силу, что жгла тень Мэйры в колодце, её крик, что рвался из тьмы. Сработает ли она снова? Или тени ждут её, зная каждый шаг?
Зеркальце дрогнуло в её руке, трещины шевельнулись, как нити, что тянутся к свету, и голос Мэйры вернулся, слабый, как свет, что тонет в глубине: — Лира… колодец… он зовёт… но берегись… он видит…
Лира замерла, горло сжалось, будто что-то сдавило его, она шепнула, голос был слабым, как дыхание, что рвётся: — Колодец? В саду? Это путь к тебе? Как мне использовать ключ? Мэйра, не уходи!
Шёпот затих, но голос резал, низкий, как эхо, что ползёт из-под земли: «Он знает… он знает…» Лира сжала ключ-нож и записку, кровь капала на простыни, пятна темнели, как тень, что растёт. Она встала, ноги дрожали, как у оленя, что чует ловушку, и подошла к окну, шаги были тяжёлыми, будто что-то держало её. Сад лежал внизу — тёмный, живой, ели шевелились, как дыхание, что крадёт свет, их ветви гладили землю, оставляя следы, что гасли, как угли. Колодец стоял в центре, его камни блестели в лунном свете, как глаза, что следят, не моргая, его края дрожали, будто что-то шевелилось в глубине. Лира вспомнила: Мэйра любила сад, её следы вели к колодцу, её знаки — Лира, колодец, сад — были там, вырезанные в камне, её слёзы падали в воду, что пела без звука. Был ли колодец вратами? Или пастью, что ждёт её?
Лира сжала ключ-нож, кровь текла по запястьям, смешиваясь с холодом ночи, и шепнула в темноту, голос был слабым, но твёрдым, как клятва: — Колодец… я найду тебя, Мэйра… я спасу вас всех…
Но голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет в пустоте: «Скоро… ты наша…»
Глава 29 «Отец и демон»
Тьма в Эшгарде была густой, как дыхание, что крадёт тепло, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его тишину, как холод, что сковывает сердце. Небо было низким, серым, без звёзд, луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине, её блики дрожали на полу комнаты Лиры, пропадая, как тень, что прячется при взгляде. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира стояла у окна, тело холодело, пальцы сжимали ключ-нож, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пропитанное потом, илом сада, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте.
Видение в зеркальце резало её разум, как лезвие, что вонзается в сердце: Мэйра в цепях, её тусклые глаза, её слова о ключе и крови, шёпот копии, что звал её. Лира знала — сестра жива, но тонет в тенях, её крик гас в глубине. Колодец в саду был путём, вратами, что звали, но берегли угрозу. Записка Ардена — «Он использует тебя… ты следующая» — жгла карман, её слова бились в груди: отец лгал, его тень с силуэтами детей скрывала правду, его защита была ядом. Лира вспомнила Мэйру — её косы, что ловили солнце, её смех в саду, что звенел, как река, её знаки в колодце: Лира, колодец, сад. Они строили шалаш, пели о звёздах, бросали камни в воду, но потом был колодец — её платье, её пустые глаза, её крик, что тонул. Лира вспомнила отца — его слёзы после матери, его руки, что грели, его взгляд, что стал чужим в гостиной, его тень, что шевелилась, как живая. Был ли он предателем? Она вспомнила мать — её звёзды, её тепло, её голос в медальоне: «Он знает…» Что он знал? Лира вспомнила церковь — зеркала, где дети шептались, их пальцы, что тянулись из стекла, их голоса: «Помоги…» Были ли они с Мэйрой? Или тени лгали, чтобы заманить её? Голос пробился — низкий, как скрип половиц, что ломает тишину: «Скоро… ты наша…» Лира сжала ключ-нож, слёзы жгли щёки, и шепнула, голос дрожал: — Колодец… я иду, Мэйра…