Лира закрылась в комнате, тело упало на кровать, холодную, как земля над могилой. Она сжала ключ-нож и записку, кровь капала, простыни темнели, как тень, что растёт. Лира вспомнила Мэйру — её смех, что звенел в саду, её косы, что ловили свет, её шёпот: «Ты всегда будешь со мной…» Они прятались в подвале, рисовали звёзды, пели, но потом был колодец — её платье, её глаза, что гасли, её крик, что тонул. Лира вспомнила мать — её песни, её тепло, её голос в медальоне: «Он знает…» Знала ли она о договоре? О тенях, что крали детей? Лира вспомнила отца — его слёзы, его руки, его тень, что скрывала лица. Были ли это дети из церкви? Лира вспомнила зеркала — их стекло, что пело, их пальцы, что тянулись, их голоса: «Помоги…» Были ли они с Мэйрой? Или тени лгали?
Лира сжала записку, её бумага была холодной, пахла сыростью, слова горели: «Он использует тебя…» Был ли это Арден, чьи зеркала сломали Эшгард? Или тени говорили через него, чтобы разбить её? Она посмотрела на ключ-нож, его металл дрожал, тепло текло в пальцы, но резало, как правда. Лира вспомнила соль — её силу, что жгла тень в колодце, её крик, что рвался. Сработает ли она снова? Или тени ждут её?
Лира встала, ноги дрожали, и подошла к окну, шаги были тяжёлыми, будто что-то держало её. Сад лежал внизу — тёмный, живой, ели шевелились, как дыхание, их ветви гладили землю, оставляя следы, что гасли. Колодец блестел, его камни ловили луну, как глаза, что зовут. Лира вспомнила: Мэйра любила сад, её следы вели к колодцу, её знаки — Лира, колодец, сад — были там, в камне, её слёзы падали в воду, что пела. Был ли колодец вратами? Или пастью? Лира сжала ключ-нож, кровь текла, и шепнула, голос был слабым, но твёрдым: — Колодец… я иду, Мэйра… я спасу тебя…
Голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет: «Скоро… ты наша…»
Глава 30 «Тень отца»
Лорд Эшгарда, отец Лиры, сидел в своём кабинете, его руки дрожали над бокалом вина, чей рубиновый блеск был тусклым, как кровь, что стареет. Ночь за окном была густой, её тьма текла, как чернила, что прячут правду. Комната пахла воском, кожей и плесенью, её стены были высокими, но давили, будто кости, что помнят. Огонь в камине трещал, его тени шевелились, как пальцы, что тянутся к горлу. Он был старше, чем казался, его лицо резали морщины, его глаза были мутными, как вода, что тонет. Но в них жил страх — старый, как Эшгард, тяжёлый, как колодец, что поёт.
Он сжал бокал, его пальцы побелели, вино плеснуло, как слёзы, что падают. Лира искала ответы — он знал, её шаги звучали в доме, её вопросы резали, как нож, что знает. Она была его дочерью, её глаза были как у матери, её огонь был тем же, что горел в той, что ушла. Но Мэйра… Мэйра была слабее, её улыбка гасла, её тень была тоньше, чем должна. Он боялся за них обеих, но страх был глубже — он рос из ночи, что сломала его, из голоса, что пел его имя.
Он встал, его шаги были тяжёлыми, как камни, что тонут. Стол был завален бумагами — счета, письма, чертежи города, но они были ложью, их чернила скрывали правду. Он открыл ящик, его руки дрожали, как листья, что рвутся. Там лежал лист — старый, с пятнами, как кожа, что гниёт. Он начал писать, его перо скрипело, как голос, что зовёт: «Лира, моя девочка…» Но слова ломались, их тяжесть резала, как стекло. Он видел её — её нож, её тень, её глаза, что искали мать. Он знал: она найдёт правду, но цена будет выше, чем кровь.
Его мысли унеслись назад, в ночь, что резала, как лезвие. Он был молод, его волосы были тёмными, его сердце билось, как молот. Эшгард был жив тогда, его улицы пели, его дети смеялись. Но тени уже шептались, их голоса жили в колодце, их пальцы касались зеркал. Он встретил его — зеркальщика, высокого, с руками, покрытыми шрамами, будто ветви, что рвутся. Его глаза были мёртвыми, но видели всё — твои мысли, твою кровь, твою тень. Он пришёл в церковь, его шаги были тихими, но тяжёлыми, как земля, что падает.
— Ты лорд, — сказал он, его голос был низким, как вода, что тонет. — Ты хранишь Эшгард… но он не твой… он её… дай мне тень… одну… и она отпустит остальных…
Он стоял у алтаря, зеркала блестели, их стекло пело, их тени шевелились, как пальцы, что ждут. Он видел детей — их лица, их глаза, их крики, что гасли. Зеркальщик держал нож, его лезвие было острым, как правда, его рукоять блестела, как кость. Он говорил о цене — одной душе за город, одной тени за свет. Он смотрел на него, его сердце сжалось, как лист, что горит. Он знал: тьма не лжёт, но её правда режет.