— Нет, — сказал он, его голос был твёрдым, как камень, но дрожал, как лист. — Я не отдам… ни одного… уйди…
Зеркальщик улыбнулся, его губы были тонкими, как нить, что рвётся. — Ты откажешься… но она придёт… она знает твоё имя… твою кровь…
Он ушёл, его шаги гасли, как дым, но той ночью тьма забрала другого. Мальчик, сын рыбака, пропал, его нашли у колодца, пустого, с глазами, что гасли. Он видел его — его лицо, его руки, его тень, что ушла. Он стоял там, его слёзы падали, как дождь, его голос шептал: — Я мог… я должен был… Он знал: его отказ не спас, а убил. Тьма пела громче, её голос был в зеркалах, в воде, в его снах.
Он вернулся к столу, его перо дрожало, слова текли, как кровь: «Лира, я молчал… я боялся… зеркальщик знал… твоя мать знала… она ушла, чтобы остановить… но я не смог… прости меня…» Он писал, его руки болели, его сердце сжималось, как кость, что ломается. Он видел Лиру — её шаги, её нож, её тень, что была длиннее, чем должна. Он видел Мэйру — её улыбку, её глаза, её слабость, что пела. Он знал: тьма хочет их, их кровь, их тени.
Он вспомнил жену — её лицо, её голос, её руки, что пахли травами. Она боролась, её медальон блестел, её шёпот гнал тьму. Но она ушла, её следы гасли, её тень осталась в зеркале. Он искал её, его шаги резали ночь, его крик гас, как дым. Он нашёл её плащ у колодца, его ткань была влажной, его запах был её — лаванда, полынь, кровь. Он знал: она заплатила цену, но не спасла. Он молчал, его страх был цепью, его вина была ножом.
Он дописал письмо, его чернила текли, как слёзы, что падают. Он смотрел на слова, их тяжесть резала, как стекло. Он видел Лиру — её огонь, её боль, её правду. Он знал: она не простит. Он взял письмо, его пальцы дрожали, он поднёс его к огню, пламя лизнуло бумагу, её пепел упал, как снег, что тонет. Он шептал: — Прости… я не могу… ты найдёшь… но не меня…
Он встал, его шаги были тихими, но тяжёлыми, как камни. Он подошёл к окну, его стекло блестело, как глаз, что следит. Эшгард спал, его улицы были тёмными, как вены, что прячут кровь. Он видел сад, его тени шевелились, как пальцы, что зовут. Он знал: Лира идёт, её нож режет, её тень поёт. Он боялся, что она найдёт правду — его правду, его вину, его тень. Он закрыл глаза, его дыхание было рваным, как ткань, что рвётся. Тьма слушала, её голос был тихим, но тяжёлым, как вода, что уносит.
Он вернулся к столу, его руки легли на бумаги, их трещины шептались, как голоса, что не молчат. Он взял перо, его пальцы болели, он начал снова: «Лира, моя девочка…» Но слова гасли, их свет умирал, как звёзды, что падают. Он знал: тьма ждёт, её глаза блестели, её руки тянулись. Он был лордом Эшгарда, но его тень была пустой, его кровь была её.
Глава 31 «Выбор»
Тьма в Эшгарде была тяжёлой, как дыхание, что душит в ночи, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его тишину, как холод, что крадёт тепло из костей. Небо было низким, серым, без звёзд, луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине, её блики дрожали на полу комнаты Лиры, пропадая, как тень, что прячется при взгляде. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира сидела на кровати, тело холодело, пальцы сжимали ключ-нож, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала на простыни, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пропитанное потом, илом сада, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте.
Подвал резал её разум, как лезвие, что вонзается в сердце: отец, чья кровь текла в руку копии, его шёпот о матери, её улыбка, холодная, как стекло, что трескается. Правда была ядом — отец лгал, его тень скрывала силуэты, его защита была ловушкой. Лира вспомнила Мэйру — её косы, что ловили солнце, её смех в саду, что звенел, как река, её знаки в колодце: Лира, колодец, сад. Они прятались в шалаше, пели о звёздах, но потом был колодец — её платье, её глаза, что гасли, её крик, что тонул. Лира вспомнила мать — её песни, её тепло, её голос в медальоне: «Он знает…» Знала ли она о тенях? Лира вспомнила дневник матери — старый, спрятанный в сундуке, его страницы пахли плесенью, слова резали: «Он говорит с зеркалом… тени в его глазах… они хотят девочек…» Тогда Лира смеялась, но теперь каждое слово горело, как угли. Отец был ли он предателем? Или жертвой, что тонет в тенях? Лира вспомнила церковь — зеркала, где дети шептались, их пальцы, что тянулись, их голоса: «Помоги…» Были ли они с Мэйрой? Записка Ардена — «Он использует тебя… ты следующая» — жгла карман, её слова бились в груди: правда или ложь тени? Голос пробился — низкий, как скрип половиц: «Скоро… ты наша…» Лира сжала ключ-нож, слёзы жгли щёки, и шепнула: — Я узнаю правду… я спасу её…