Демон ахнул, тень дрогнула, глаза гасли, голос резал, как лезвие: — Ты отвергаешь нас… но мы идём… твоя кровь зовёт… ты не спрячешься…
Зеркало помутнело, тень пропала, шёпот остался — низкий, как дыхание, что гаснет: «Скоро… ты наша…» Лира упала на колени, руки коснулись ковра, холодного, как земля. Она шепнула, голос был слабым, но твёрдым: — Я спасу тебя, Мэйра… я разорву их…
Лира встала, ноги дрожали, и подошла к окну, шаги были тяжёлыми, будто что-то держало её. Сад лежал внизу — тёмный, живой, ели шевелились, как дыхание, их ветви гладили землю, оставляя следы, что гасли. Колодец блестел, его камни ловили луну, как глаза, что зовут. Лира вспомнила: Мэйра любила сад, её следы вели к колодцу, её знаки — Лира, колодец, сад — были там, в камне, её слёзы падали в воду, что пела. Был ли колодец вратами? Или пастью? Лира вспомнила соль — её силу, что жгла тень в колодце, её крик, что рвался. Сработает ли она снова? Лира сжала ключ-нож, кровь текла, и шепнула, голос был твёрдым: — Колодец… я иду, Мэйра… я спасу вас всех…
Голос из стен ответил, тихо, как дыхание, что гаснет: «Скоро… ты наша…»
Глава 32 «Ложная смерть»
Тьма в Эшгарде была тяжёлой, как дыхание, что душит в ночи, её чёрная пелена сгущалась, окутывая город, его дома, его тишину, как холод, что сковывает кости. Небо было низким, серым, без звёзд, луна висела в нём, тусклая, как свет, что гаснет в глубине, её блики дрожали на полу кабинета, пропадая, как тень, что прячется при взгляде. Дом лорда Эшгарда дрожал в этом мраке, стены скрипели, будто что-то шевелилось под камнем, окна блестели, как глаза, что следят, не моргая. Воздух был сырым, пах землёй, увядшими травами, и чем-то острым, как ржавчина, что цепляется к коже. Лира стояла перед зеркалом в кабинете отца, тело холодело, пальцы сжимали ключ-нож, его металл был тёплым, дрожал, как пульс, резал ладони, кровь капала на ковёр, тёмная, исчезая, как тайна. Платье липло к телу, пропитанное потом, илом сада, и холод пробирал её, как ветер, что воет в пустоте.
Слова демона резали её разум, как лезвие, что вонзается в сердце: его глаза, его сделка — жизнь Мэйры за её кровь — жгли, как угли под кожей. Лира знала: правда ждала в колодце, где Мэйра звала из теней, но демон и отец были близко, их взгляды резали её, как ножи, что прячутся в темноте. Она решила обмануть их — дать ложную клятву, выиграть время, дойти до сада, где знаки сестры шептали путь. Лира вспомнила Мэйру — её косы, что ловили солнце в саду, её смех, что звенел, как река, её пальцы, что рисовали знаки на камне: Лира, колодец, сад. Они строили шалаш под елями, бросали камни в воду, пели о звёздах, что гнали страх, их голоса сливались, как эхо, что живёт вечно. Но потом был колодец — её платье, белое, как кость, её глаза, что гасли в тени, её крик, что тонул, как свет в глубине. Лира сжала кулаки, ногти впились в кожу, слёзы жгли щёки, как соль, что режет раны. Она не могла потерять её снова.
Лира вспомнила мать — её песни, что текли, как река, её тепло, что гнало холод, её медальон, что лежал в шкатулке, его серебро блестело, как звезда, голос шептал: «Он знает…» Знала ли она о зеркале, о тенях, что крали детей? Лира вспомнила дневник матери, спрятанный в сундуке, его страницы пахли плесенью, слова дрожали, как лист на ветру: «Он говорит с зеркалом… тени в его глазах… они хотят девочек… я боюсь за них…» Тогда Лира смеялась, думая, что это бред, но теперь каждое слово било, как молот, что ломает кости. Была ли мать их первой жертвой? Или она боролась, как Лира теперь? Лира вспомнила отца — его слёзы после матери, его руки, что грели её в детстве, его взгляд в подвале, что стал чужим, его тень, что скрывала силуэты, тонкие, как дети, что пропали. Был ли он предателем, что продал их? Или пешкой, что тонет в тенях, не видя выхода? Она вспомнила, как он читал им сказки, его голос был мягким, как свет, что гаснет, но в гостиной он смотрел на Мэйру, будто видел призрак. Что он скрывал?
Лира вспомнила церковь — её зеркала, что пели без звука, их стекло, что знало лица детей, их пальцы, что тянулись из тьмы, их голоса, что шептали: «Помоги… найди нас…» Были ли они с Мэйрой, пойманные в тенях, что крали их свет? Или это ловушка, что тени сплели, чтобы заманить её? Она вспомнила соль — её силу, что жгла тень Мэйры в колодце, её крик, что рвался, как нить, что ломается. Соль лежала в кладовой, её крупицы блестели, как снег, что тает под пальцами. Сработает ли она снова? Или тени научились её жечь? Лира сжала записку Ардена в кармане, её бумага была холодной, пахла сыростью, слова горели, как угли: «Он использует тебя… ты следующая». Был ли это Арден, чьи зеркала сломали Эшгард, чья смерть оставила ключ-нож, что жег её ладони? Или тени говорили через него, чтобы разбить её веру? Лира посмотрела на ключ-нож, его металл дрожал, тепло текло в пальцы, но резало, как правда, что рвётся наружу. Голос пробился — низкий, как скрип половиц, что ломает тишину: «Скоро… ты наша…» Лира сжала медальон матери, его серебро укололо кожу, и шепнула, голос дрожал, но был твёрдым, как клятва: — Я перехитрю вас… я найду её… я разорву ваши цепи…