Сцена в кабинете горела в её разуме, как угли, что тлеют под кожей: слова отца, его тень, что шевелилась, его гордость за ложную клятву — всё кричало, что он предал их, что его слёзы были ложью, что его любовь была цепями. Лира знала: зеркало — сердце договора, его стекло держало Мэйру, его тени пили их свет. Она решила разбить его, разорвать нити, что душили сестру, даже если отец станет её врагом, даже если тьма поглотит её. Лира вспомнила Мэйру — её косы, что ловили солнце в саду, её смех, что звенел, как река, её пальцы, что рисовали знаки: Лира, колодец, сад. Они строили шалаш под елями, бросали камни в воду, пели о звёздах, что гнали страх, их голоса сливались, как эхо, что живёт вечно. Лира вспомнила их игры — как Мэйра пряталась за деревьями, её шёпот: «Найди меня, Лира…» — звенел, как колокол, что будит утро. Но потом был колодец — её платье, белое, как кость, её глаза, что гасли в тени, её крик, что тонул, как свет в глубине. Лира сжала кулаки, ногти впились в кожу, слёзы жгли щёки, как соль, что режет раны. Она не могла потерять её снова, не могла оставить её в тенях, что пели её имя.
Лира вспомнила мать — её песни, что текли, как река, её тепло, что гнало холод, её медальон, что лежал в шкатулке, его серебро блестело, как звезда, голос шептал: «Он знает…» Она вспомнила, как мать гладила её волосы, её пальцы пахли травами, её взгляд был мягким, но в нём мелькал страх, будто она видела тени за углом. Дневник матери, спрятанный под кроватью, пах плесенью, его страницы дрожали, слова резали, как лезвие: «Он говорит с зеркалом… тени в его глазах… они хотят девочек… я боюсь за них…» Тогда Лира смеялась, думая, что это бред, но теперь каждое слово било, как молот, что ломает кости. Знала ли мать о договоре? Пыталась ли она их спасти, прежде чем тени забрали её? Лира вспомнила её шёпот в медальоне, его серебро грело пальцы, будто мать была рядом, будто её голос мог указать путь. Была ли её вера сильнее теней?
Лира вспомнила отца — его слёзы после матери, его руки, что грели её в детстве, его сказки о звёздах, что пели в ночи. Она вспомнила, как он учил её ловить рыбу, его смех был тёплым, как солнце, что греет кожу, но в подвале его взгляд стал чужим, его тень скрывала силуэты, тонкие, как дети, что пропали. Лира вспомнила его слова в гостиной, когда он смотрел на Мэйру, будто видел призрак, его пальцы дрожали, как лист, что падает. Был ли он чудовищем, что продал их ради матери? Или жертвой, что тонул в тенях, не видя выхода? Лира сжала записку Ардена в кармане, её бумага была холодной, пахла сыростью, слова горели, как угли: «Он использует тебя… ты следующая». Был ли Арден стражем, чьи зеркала сломали Эшгард, чья смерть оставила ключ-нож, что жег её ладони? Или тени говорили через него, чтобы разбить её веру? Лира вспомнила церковь — её зеркала, что пели без звука, их стекло, что знало лица детей, их пальцы, что тянулись из тьмы, их голоса, что шептали: «Помоги… найди нас…» Были ли они с Мэйрой, пойманные в тенях, что крали их свет? Или это ловушка, что ждала её кровь?
Лира вспомнила соль — её крупицы, что жгли тень Мэйры в колодце, её крик, что рвался, как нить, что ломается. Она вспомнила кладовую — мешки с солью, что пахли морем, их тяжесть, что грела руки, их свет, что резал тьму. Сработает ли она против зеркала? Или тени научились её жечь? Лира сжала ключ-нож, его тепло текло в пальцы, но резало, как правда, что рвётся наружу. Она вспомнила Мэйру в зеркальце — её слёзы, её цепи, её шёпот: «Колодец… берегись…» Была ли она там, в тенях, что пели её имя? Лира вспомнила колодец — его камни, что блестели в саду, его воду, что пела без звука, его края, что звали, как глаза, что следят. Мэйра любила его, её знаки — Лира, колодец, сад — были вырезаны в камне, её слёзы падали в глубину, будто искры, что гаснут. Был ли он вратами к ней? Или пастью, что ждала Лиру? Голос пробился — низкий, как скрип половиц, что ломает тишину: «Скоро… ты наша…» Лира сжала медальон, его серебро укололо кожу, и шепнула, голос дрожал, но был твёрдым, как клятва: — Я найду тебя, Мэйра… я разорву их… я сломаю зеркало…
Лира встала, ноги дрожали, как лист перед бурей, и пошла к двери, шаги были тихими, но половицы стонали, их скрип складывался в слова: «Иди… иди…» Она вспомнила кабинет — его холод, его тени, зеркало, что стояло, как страж. Лира вспомнила отца — его пальцы, что гладили его край, его глаза, что искали что-то, его шёпот: «Скоро… скоро…» Что он видел в стекле? Лестница скрипела под её ногами, перила резали холодом, как лёд, что трещит под пальцами. Лира остановилась у двери кабинета — старой, с трещинами, что ловили тьму, ручка блестела, как звезда, что гаснет в ночи. Она вспомнила Мэйру — её страх перед этой дверью, её шёпот в детстве: «Оно смотрит… не ходи туда, Лира…» Но Лира знала: там правда, там цепи, что держали сестру. Она коснулась медальона, его тепло текло в пальцы, будто мать шептала: «Ты сильнее…» Лира толкнула дверь, дерево ахнуло, как дыхание, что рвётся из груди.