Внизу хлопнула дверь — отец вернулся. Его шаги гремели, затем раздался звон стекла из кабинета. Тишина. Лира прижалась к двери, услышав его голос, дрожащий:
— Я сделал это ради нас… прости… — он всхлипнул. Лира вспомнила мать — её смерть, пропавшее тело, треснувшее зеркало в руках отца, его шёпот: «Я спасу тебя». Кому он говорит?
У окна она заметила Мэйру в саду, сжимающую ткань от куклы. Её волосы шевелились без ветра, губы двигались без звука. Тень сестры дрогнула, на миг отделившись, встав рядом, как фигура. Лира моргнула — тень вернулась.
За ужином отец молчал, его взгляд буравил Лиру. Его руки дрожали, на пальце, где было кольцо матери, кожа покраснела, будто обожжённая. Зеркальце жгло Лиру в кармане, словно живое.
Ночью шёпот разбудил её: «Лира… посмотри…» Она села, оглядев комнату. Зеркальце лежало открытым, хотя она его закрывала. В нём отражался сад — тёмный, с елями, и Мэйра, но без глаз, с открытым ртом. Лира закричала, швырнула подушку в зеркальце, и оно упало. Шёпот не стих, идя из стен, из её головы: «Посмотри…» В темноте её тень на стене шевельнулась, подняв руку, которой Лира не двигала.
Глава 4 «Кровь и соль»
Сумерки в Эшгарде опустились, как тёмный саван, скрыв солнце за тучами, что пульсировали, будто живые. Свет, пробивавшийся сквозь них, был мутным, зеленоватым, отбрасывая тени, дрожавшие на земле. Дом лорда Эшгарда стоял в этой мгле, его стены блестели от сырости, окна тускло мерцали.
Лира сидела в комнате, сжимая зеркальце Ардена. Металл был холодным, липким, с запахом ржавчины. После встречи с зеркальщиком сон не шёл: шёпот из стекла проникал в её мысли, рождая кошмары, где тени с пустыми лицами звали её по имени. За окном сад шевелился — ели изгибались, их ветви царапали землю, оставляя борозды, из которых сочилась тёмная влага.
Колокол внизу пробил шесть, его звон отозвался в стенах, как стон. Ужин. Лира спрятала зеркальце под подушку, ткань показалась влажной. Лестница вниз скрипела под ногами, каждый шаг гулко отдавался в ушах. Ей чудилось, что за спиной кто-то крадётся, дыша тихо, как пар из щели. Она обернулась — лишь тьма, но тень её на стене была чужой: тоньше, с пальцами, что изгибались, отставая на миг, а затем дёргаясь следом.
Столовая встретила жаром свечей и запахом хлеба, но под ним витал смрад — металлический, с привкусом гнили. Стол был накрыт: тарелки тускло блестели, канделябр горел, его пламя дрожало, отбрасывая блики, похожие на лица. Отец сидел во главе, его кожа была серой, глаза — тёмными провалами, где свечи отражались, как угли. Его руки дрожали, пальцы покрывали волдыри, из которых сочилась тёмная капля. Рядом сидела Мэйра, волосы свисали на лицо, пальцы сжимали ткань от куклы, влажную, чёрную, будто вымазанную в грязи. Лира села напротив, стул скрипнул, и что-то холодное коснулось её ног под столом, скользкое, как тина.
— Ешь, Лира, — сказал отец, его голос был низким, надтреснутым. Он бросил ей кусок хлеба, посыпанного солью. Хлеб был тёмным, из него сочилась красная капля, пачкая скатерть. Его губы дрогнули в улыбке, кривой, неживой. — Тебе нужны силы.
— Спасибо, — пробормотала Лира, но голос дрогнул. Она взглянула на Мэйру.
Сестра сидела неподвижно, тарелка пуста, руки сжимали ткань, из которой капало что-то тёмное. Отец протянул ей хлеб с солью, и Мэйра вздрогнула, будто от удара. Её голова поднялась, волосы разошлись, открыв глаза — белые, мутные, как у утопленника, с чёрными струйками по щекам. Рот растянулся в улыбке, показав мелкие, острые зубы, покрытые тёмным налётом.
— Нет, — сказала она, и голос был чужим, шипящим, как эхо из глубины. — Соль… она жжёт.
Отец замер, его рука сжала нож, лезвие врезалось в кожу, кровь — красная, с чёрными нитями — потекла по пальцам.
— Доктор запретил, — сказал он резко, но голос выдал ложь. — Ешь мясо, Мэйра.
Мэйра не ответила, её пальцы рвали ткань, хруст резал уши. Из лоскута сочилась тьма, стекая на пол в лужу, что дрожала, тянув нити к Лире. Она откусила хлеб, соль обожгла язык, во рту разлился вкус крови — густой, с привкусом железа. Лира закашлялась, выплюнув кусок, и увидела: хлеб треснул, из него выползла личинка, белая, извивающаяся в тёмной луже.
— Что с тобой? — голос отца хлестнул, но в нём звенел страх. Он встал, обходя стол, его тень осталась сидеть, сгорбленная, с руками, тянущимися к Лире. Его пальцы легли ей на плечо, липкие, пахнущие гнилью. Кожа на его руке трескалась, обнажая пульсирующее мясо.