Лира сжала ключ-нож, кровь капала на пол, смешиваясь с холодом ночи, и шепнула в темноту: — Колодец… я иду… я найду тебя, Мэйра… я разорву их…
Но тьма ответила, тихо, как дыхание, что гаснет в пустоте: «Скоро… ты наша…»
Глава 37 «Возвращение»
Тьма отступила, как дыхание, что гаснет в ночи, её чёрная пелена растворилась, оставив тишину — тяжёлую, как воздух перед бурей, пахнущую землёй, увядшими травами и холодом, что цепляется к коже. Лира очнулась, тело было ледяным, будто её кровь замёрзла в венах, пальцы сжимали ключ-нож, его металл дрожал, как слабый пульс, резал ладони, кровь капала на пол, тёмная, исчезая в пыли, как тайна, что прячется при свете. Платье липло к телу, пропитанное потом, илом сада и чем-то острым, как страх, его ткань холодела, будто что-то касалось её изнутри, лёгкое, как шёпот ветра, что крадёт тепло. Медальон матери, спрятанный под тканью, жег кожу, его серебро блестело, как звезда, что зовёт в пустоте, его тепло текло в пальцы, словно эхо её голоса, что пел о звёздах. Лира лежала на полу кабинета, её дыхание было рваным, как нити, что рвутся под ножом, и она чувствовала: что-то шевелилось в тенях — тонкое, как паутина, что дрожит от взгляда.
Она открыла глаза, зрение было мутным, как вода, что прячет дно, предметы дрожали, будто мир растворялся в тумане. Лира медленно поднялась, ноги дрожали, как лист перед ветром, её руки цеплялись за пол, холодный, как камень, что хранит могилу. Кабинет был разрушен — стены треснули, их щели ловили лунный свет, будто вены, что прячут тайну, книги на полках осыпались, их страницы шевелились, как пепел, что падает в тишине, их края пахли сыростью, как дневники, что гниют в забвении. Стол раскололся, его дерево блестело, будто плакало, его трещины шевелились, как дыхание, что крадётся. Осколки зеркала лежали повсюду, их края ловили луну, как звёзды, что тонут в пустоте, но в каждом мелькала тень, тонкая, как силуэт, что гаснет при звуке. Воздух был тяжёлым, пах воском, холодом и чем-то острым, как слёзы, что жгут кожу. Лира слышала: где-то в стенах дрожал плач — слабый, как голоса детей, что зовут издалека, их звук резал сердце, будто игла, что колет в тишине.
Лира сжала ключ-нож, его тепло текло в ладонь, кровь капала, гасла на ковре, как угли, что тонут в пепле, она шепнула, голос был слабым, как стон из глубины: — Я жива… но как? Где он? Что я натворила?
Её взгляд упал на место, где был отец — тень, что осела в пыль, его плащ лежал, пустой, как кожа, что сбросили, его края дрожали, будто что-то дышало внутри. Рядом блестела трость, одинокая, как кость, что торчит из земли, её металл ловил свет, будто глаз, что следит. Лира замерла, горло сжалось, будто что-то сдавило его, она шагнула ближе, шаги были тихими, но половицы скрипели, их звук складывался в слова: «Ушёл… ушёл…» Она коснулась плаща, ткань была холодной, пахла сыростью и чем-то острым, как кровь, что гаснет. Лира вспомнила его крик, его слёзы, его мольбы: «Я любил вас… я хотел её…» Была ли это правда? Или тени пели его голосом, чтобы сломать её веру? Она вспомнила его сказки — как он говорил о звёздах, его голос был тёплым, как солнце, что греет кожу, его руки держали её, когда она падала. Но в подвале его глаза стали чужими, его тень скрывала силуэты — тонкие, как дети, что пропали. Был ли он жертвой, что тонул в тенях? Или чудовищем, что кормил их её кровью? Лира сжала медальон, его серебро укололо кожу, и шепнула, голос дрожал: — Ты продал нас… твоя сделка… это твоя цена… но почему я жалею?
Лира вспомнила Мэйру — её косы, что ловили солнце в саду, её смех, что звенел, как река, её пальцы, что рисовали знаки на камне: Лира, колодец, сад. Они строили шалаш под елями, их ветви шептались, как голоса, что знают тайны, они бросали камни в воду, их плеск звенел, как колокол, что будит утро. Лира вспомнила их игры — как Мэйра пряталась за деревьями, её шёпот: «Найди меня, Лира…» — был мягким, как свет, что гаснет. Они лежали на траве, смотрели на небо, Мэйра шептала о колодце, её глаза блестели, будто она видела его глубину. Лира вспомнила её пальцы, что плели венки, её голос, что пел о звёздах, её тепло, что гнало страх. Но потом был колодец — её платье, белое, как кость, её глаза, что гасли в тени, её крик, что тонул, как свет в бездне. Лира сжала кулаки, ногти впились в кожу, слёзы жгли щёки, как соль, что режет раны. Она не могла потерять её снова, не могла оставить её в тенях, что пели её имя.
Лира вспомнила мать — её песни, что текли, как река, её тепло, что гнало холод, её медальон, что лежал в шкатулке, его серебро блестело, как звезда, голос шептал: «Он знает…» Она вспомнила, как мать гладила её волосы, её пальцы пахли травами, её взгляд был мягким, но в нём мелькал страх, будто она видела тени за углом. Дневник матери, спрятанный под кроватью, пах плесенью, его страницы дрожали, слова резали, как лезвие: «Он говорит с зеркалом… тени в его глазах… они хотят девочек… я боюсь за них…» Тогда Лира смеялась, думая, что это бред, но теперь каждое слово било, как молот, что ломает кости. Знала ли мать о договоре? Пыталась ли она их спасти, прежде чем тени забрали её? Лира вспомнила её руки, что грели их с Мэйрой, её голос, что пел о звёздах, её слёзы, что падали, когда она думала, что дети спят. Была ли её вера сильнее теней? Лира сжала медальон, его тепло текло в пальцы, будто мать шептала: «Иди…»