— Ничего, — солгала Лира, отшатнувшись, стул упал. — Устала.
Отец кивнул, но его взгляд резал, как лезвие. В глазах мелькнули тени, не от свечей, а живые, скребущие изнутри. Тишина сдавила, шёпот в голове вернулся: «Посмотри… она здесь…»
Мэйра вскочила, стул рухнул, её тень на стене выросла, став огромной, с руками, что извивались, как ветви. Она шагнула к двери, обернулась. Глаза — чёрные ямы, из них росли тонкие шипы. Изо рта текла тёмная смола, капая на пол, где доски трескались, выпуская пар.
— Она зовёт, — сказала Мэйра, её голос был хором, идущим из-под земли. — Хочет, чтобы я вернулась… где соль не жжёт.
Отец опрокинул кувшин, вино хлынуло, закручиваясь, как водоворот, с тенями лиц в глубине. Он схватил Мэйру, её кожа треснула, тьма хлынула, обволокла его руку. Пальцы почернели, он закричал — не от боли, а от ужаса. Мэйра вырвалась, её тень взвыла без звука, резанув Лиру по нервам.
Мэйра выбежала, Лира рванулась следом, но отец схватил её за запястье, его рука была липкой, глаза — белыми, как у сестры, изо рта капала смола.
— Оставь её, — прорычал он. — Это пройдёт… она вернётся…
Лира вырвалась, побежала в коридор. Мэйра исчезла, но её тень осталась на стене — с руками, что тянулись к Лире. Пол треснул, тьма поползла к ногам, Лира упала, холод тянул вниз, как болото. Она доползла до комнаты, заперла дверь, дерево дрожало, будто кто-то скрёб снаружи.
Зеркальце лежало на столе, открытое. В нём отражалась столовая — стол в крови, хлеб, из которого ползли личинки. Отражение сменилось: Мэйра в саду, её лицо — маска, из глазниц росли шипы. Стекло треснуло, осколки сложили слова: «Кровь… соль…»
Шёпот стал громче: «Посмотри… она ждёт…» Лира бросила зеркальце, оно упало, не разбившись, и открылось, показав отца в кабинете, перед разбитым зеркалом. Его руки кровоточили, он резал кожу ножом, шепча: «Ради неё… верни её…» За ним стояла фигура — лицо матери, но серая, гниющая, с пустыми глазами и ртом, полным кривых зубов. Кровь отца текла к ней, впитываясь в стекло, пар шипел: «Скоро…»
Лира закричала, шёпот бил в уши, идя из её вен: «Кровь… соль…» Тень её на стене выросла, руки потянулись к горлу, пальцы ломались и росли. Она закрыла глаза, но видела их — чёрные, как у Мэйры, шепчущие её имя.
Открыв глаза, Лира нашла зеркальце у ног. В нём было её лицо — трещащее, с глазами, текущими смолой, и ртом, открытым шире, чем мог, с зубами, растущими, как когти. Она ударила по стеклу, тьма поползла из трещин, обволокла руку, холодя кровь, и её голос шепнул изнутри: «Посмотри…»
Глава 5 «Ночные голоса»
Ночь в Эшгарде дышала, её воздух лип к коже, как влажная пелена. Дом лорда Эшгарда стоял в этом мраке, его стены сочились сыростью, окна дрожали, словно сдерживая слёзы. Лира лежала на кровати, платье прилипло к телу, пропитанное потом и запахом соли. После ужина сон не шёл: образ Мэйры с белыми глазами, отца с трескающейся кожей и зеркальце, шепчущее её имя, терзали разум. Зеркальце лежало на столе, закрытое, но Лира слышала его дрожь, будто что-то внутри скреблось.
Тишина лопнула звуком — низким, тяжёлым, как стон земли. Лира села, сердце заколотилось, рёбра задрожали под её рукой. Звук шёл из сада, от старого колодца за елями — заброшенного, с мшистым краем. Она подошла к окну, ноги оставляли влажные следы. Ели шевелились, ветви цеплялись за воздух, из земли сочилась тёмная влага, стекая к колодцу. Его край светился — тускло, зеленовато, и из глубины доносился шёпот: «Лира… выпусти…»
Голосов было много — стоны, крики, шипение, сплетённые в хор. Шёпот проникал в голову, холодя кожу. Лира накинула шаль, ткань была тяжёлой, пахла сыростью. Колодец тянул её, как магнит, и она знала: если не пойдёт, голоса разорвут её изнутри.
По лестнице она спускалась, шаги гулко отдавались в стенах. Тени на перилах дрожали, вытягиваясь в силуэты с длинными руками и пустыми глазами. Мимо кабинета отца — дверь приоткрыта, его голос дрожал: «Я отдам всё… верни её…» Лира взглянула: он стоял перед разбитым зеркалом, руки в крови, кожа лопалась, обнажая мясо. В отражении мелькнула мать — серая, с ямами вместо глаз, её рот, полный шипов, тянулся к нему. Кровь отца впитывалась в стекло, пар шипел: «Скоро…»