— Вейра, — Лира присела рядом, её голос дрогнул, как лист на ветру. — Расскажи мне об Эшгарде. Его начало… что было до нас?
Старуха подняла взгляд, её губы шевельнулись, пробуя слова, как хлеб, что крошится. — Эшгард… — начала она хрипло, — не строили, он рос. Давно, когда река была живой, а лес пел, люди пришли сюда, ведомые светом. Говорили, звезда упала — туда, в колодец, что в саду твоего отца. Его вода сияла, как луна, что тонет, и те, кто пил, становились сильнее, их глаза видели дальше. Но звезда просила цену.
Лира сжала кулаки, её ногти впились в кожу, боль была острой, как правда. — Какую цену?
Вейра усмехнулась, её зубы блестели, как камни в реке. — Никто не знал точно. Кровь. Душу. Тень. Первыми пропали дети — их находили у воды, пустыми, как куклы, чьи нити срезали. Люди молились, но боги молчали. Тогда пришёл он — странник, высокий, с руками, покрытыми шрамами, будто ветви, что рвутся. Называл себя мастером света. Сказал, зеркала защитят, если поставить их в церкви. Они были странными — тяжёлыми, с рамами, что шептались, их стекло ловило не лица, а тени.
— Зеркальщик, — Лира подалась вперёд, её сердце заколотилось, как молот. — Кто он был? Откуда?
Вейра покачала головой, её чётки замерли. — Никто не спрашивал. Его глаза были мёртвыми, но видели всё — твои мысли, твой страх, твою кровь. Он говорил тихо, но его слова резали, как ветер. Люди поверили, церковь наполнили зеркалами, их блеск был холодным, как лёд, что режет. Он у inomu, но тени не ушли — они поселились в стекле, их голоса пели по ночам. Дети всё равно пропадали — раз в десять лет, как часы, что тикают в костях. И колодец… он пил их.
Лира вспомнила сад, лужу, её отражение, что улыбалось шире, чем она могла. — Моя семья… отец… они знали?
Вейра замолчала, её пальцы сжали чётки, будто цепи. — Твой отец был мальчишкой, когда зеркальщик ушёл. Он бегал к церкви, искал правду, но нашёл тени. Его глаза… они видели больше, чем должны. Спроси у своего дома, девочка. Его стены помнят. Его зеркала знают.
Лира встала, её шаги были тяжёлыми, будто камни тащили её вниз. Она пошла к церкви, её шпиль резал небо, как игла, что шьёт судьбы. У дверей она остановилась, холод шёл из щелей, как дыхание, что крадётся. Лира толкнула створку, дерево ахнуло, её встретил блеск зеркал — десятки, сотни, их стекло было мутным, но в каждом мелькала тень, не её, а чья-то ещё, с глазами, что гасли. Она шагнула внутрь, половицы скрипели, как голоса, что зовут. На полу лежал лист — старый, с чернилами, что текли, как слёзы. Лира подняла его, слова резали: «Колодец пел. Я видел её. Она не звезда. Она тень.» Подпись была размытой, но Лира знала: это писал кто-то, кто боялся. Как она.
Церковь молчала, но её зеркала шептались, их голоса были тонкими, как нити, что рвутся. Лира отступила, её дыхание сбилось, она знала: Эшгард не отпустит. Его камни, его вода, его тени — они ждали её.
Глава 7 «Проповедь юродивого»
Утро в Эшгарде наступило тихо, с мягким светом, струящимся сквозь занавески, и прохладным воздухом, чистым, без едкого запаха гнили. Лира открыла глаза, тело ныло, будто она спала под невидимой тяжестью, но простыни были сухими, мягкими, с лёгким ароматом лаванды. Она села, моргнув, и оглядела комнату: старый стол, скрипящий стул, зеркальце Ардена — закрытое, неподвижное, без следов тьмы, что текла в её памяти. Половицы блестели под солнцем, стены стояли ровно, без намёков на когти или трещины. Лира коснулась лица: кожа была гладкой, глаза сухими, без жжения. Сердце колотилось, но она выдохнула, чувствуя, как страх отступает, как тёплая волна, уходящая с берега.
«Кошмар», — подумала она, и слово это стало якорем. Колодец с тенями детей, Мэйра с пустыми глазами, отец с кровоточащими руками, мать с зубами-шипами — всё было сном, страшным, но нереальным. Лира встала, ноги дрожали, но держали, и она подошла к окну, отодвинув занавески. Сад дышал покоем: ели стояли прямо, их иглы блестели росой, колодец был просто каменным кругом, заросшим мхом, без зеленоватого света или голосов. Она улыбнулась, слабо, но искренне, и впервые за дни ощутила тепло в груди, как будто кто-то снял с неё цепи. Это был сон. Только сон.