Под той ли был сон под маслиной.
И ветер повеял от моря, он ветку сломал на маслине.
Ударила девушку ветка, в лицо её ветер ударил.
И, вздрогнув, она пробудилась, и ветер кляла она гневно:
«Ах, если б ты, ветер, не веял, спала бы себе и спала я.
Приснился мне сон несчастливый: приходят в мой сон три безумца – безумцы они, не женаты» [1].
Огниан пел и пел, а Лазарина, прислушиваясь к родному голосу, постепенно начала успокаиваться. Крика и плача больше не было. Лишь нервные всхлипы порой сотрясали её круглые плечи.
Схватив Огниана за палец, девочка заинтересованно посмотрела сначала на его кончики пальцев, потом – на его тонкое запястье. В глаза. Задумалась…
– Вот так лучше, – мягко произнёс Огниан и аккуратно взял Лалу на руки. – Какая же ты тяжёлая! – стараясь не навредить сестре и боясь уронить её на пол, присел вместе с ней в рядом стоящее кресло. – Давай, взрослей быстрее! Будем вместе играть. Ты будешь моей принцессой, а я – твоим рыцарем. Я спасу тебя от всех злодеев, от огнедышащих драконов и коварных врагов! Я буду твоим героем! – поглаживая сестру по головке, Огниан поцеловал её в макушку. – Жаль, что родители нечасто доверяют мне тебя... – грусть. – Со мной ты бы никогда-никогда не плакала! – уверенность.
– Герой… – Огниан кисло улыбнулся. – Я так и не стал им для тебя, а вот предателем... Прости, Лалочка, что вместо света ты получила от меня только тьму, – обхватив ладонями лицо, он подавил в себе рык. Огниан ненавидел себя, проклинал за то, что не защитил и не уберёг ту, кем дорожил больше всего в мире.
… Сидя на деревянном жёстком стуле, Огниан опёрся локтями на колени и поморщился. Противный запах лекарств и едкой хлорки вызывал у него рвотный рефлекс, но он терпел. Прикрывая ладонью нос и рот, старался редко и мелко дышать, но ему отчаянно не хватало глотка свежего воздуха. Сжав кулаки, Огниан смежил веки, ибо яркий свет ламп, освещающий длинный, точно бесконечный коридор в никуда, его угнетал. Казалось, помещение с белыми стенами и высокими потолками находится где-то на границе между забвением и смертью. Никто не улыбается. Не говорит. Лишь тишина, словно плотина, порой рушится от пронзительного, истошного крика. Атмосфера больницы давила на Огниана, но он продолжал молча сидеть и ждать мать с сестрой.
Огниан посмотрел сквозь мокрые пряди чёлки на соседние могилы – заброшенные, ныне никому не нужные; на покачивающиеся макушки деревьев – острые, точно грозные пики; на опавшую листву – прогнившую и скользкую. Он почувствовал, как внутри него поднимаются волны боли, несущие в себе соль и перец в раны души. Смахнул с носа капли дождя.
… Услышав, как плачет сестра, Огниан вскочил на ноги. Он знал, чувствовал всем своим нутром: девочка просит, умоляет его прийти. Забрать от одетых в белые халаты посторонних людей. Прижать к груди. Подарить тепло. Поцелуй. Заботу. И Огниан хотел было уже немедля зайти в кабинет врача, но, остановившись возле двери, передумал. Тяжело вздохнул. Покачал головой. Тревога, крепко обняв его за плечи, натянула каждый его нерв подобно струне. В висках застучала кровь, и он, сцепив за спиной пальцы в замок, стал нервно ходить взад-вперёд.
Коснувшись кончиками пальцев гранитной плиты, Огниан приподнял голову. Колющие капли дождя, щекоча шею и проникая за шиворот, нещадно хлестали по лицу.
… – Сынок, – стоя возле окна, Огниан услышал позади себя точно спалённый голос матери и хриплый плач Лалы. Резко развернувшись, он встретился с тяжёлым взглядом уставшей женщины. В считанные секунды подбежал к ней и протянул вперёд руки, молча прося отдать ему сестру.
– Помоги, – передавая ему дочь, только и смогла произнести женщина. – Я не могу… – словно лишившись опоры, она изнеможённо опустилась на стул и тяжело, неровно задышала.
Огниан, не говоря ни слова, заглянул в затуманенные, большие, как озёра, глаза сестры. Прижался щекой к её покрытому испариной лбу и тихо, почти неслышно запел:
– Заснула девушка крепко у самого берега моря… [1]
Проведя ладонью по лицу, Огниан бережно коснулся пальцами мха под обелиском, точно трогал родную тёплую плоть.
– Без тебя, Лала, – едва слышно начал он, – моя жизнь стала пуста. Это даже не жизнь… – чуть повёл плечами. – Существование. Выживание.
… Минута. Две. Три. Время текло неспешно, точно секунды, боясь нарушить нечто сокровенное, непостижимое для непосвящённых, умышленно замедляли свой ход. Мечтали остановиться. На час. На два. На три. На вечность… Сделать хоть что-то, но продлить тот миг, когда Огниан, прижимая к груди сестру, желал отгородить её от всех несчастий и бед, успокоить и подарить частичку тепла, любви, своей души. Всю дорогу домой он, не переставая, пел: