– Приходят в мой сон три безумца.
Безумцы они, не женаты.
Один дал мне яблоко красно, другой подарил мне злат – перстень.
Во сне целовал меня третий… [1] – шептал он на ухо сестре, которая уже вовсе не кричала, а тихо спала, мирно посапывая.
– Как тебе только это удаётся? – поправляя на шее платок, тихо спросила женщина, заходя вместе с ним под опеку родных стен.
– Мы просто чувствуем друг друга, – улыбнулся Огниан и, продолжая качать на руках Лазарину, присел рядом с матерью на диван. – Мам, – неуверенно, с волнением протянул он. – Что сказали врачи? Что с Лалой?
Женщина, сглотнув, провела ладонями по бледному, почти посеревшему от неведомого для ребёнка горя лицу. Глаза её, всегда столь тёплые и нежные, были воспалённые, красные и в момент остекленели. Взгляд стал пустым. Руки задрожали. Губы, точно потеряв все краски, выцвели, побелели.
– Сынок… Лазарина больна. И… – по впалым щекам скатилась пара слезинок, но женщина быстро лихорадочными движениями смахнула их тыльной стороной ладони. – И нам ещё повезло, что у вас с ней есть связь. Обычно такие дети, как наша Лалочка… – не в силах вымолвить более и слова, она замолчала и, покачав головой, прижала подбородок к груди. Покусывая губы, она начала заламывать себе пальцы.
– Что с ней? – глухо спросил Огниан.
– Сынок… Ты ещё маленький, ты не поймёшь. Просто будь…
– Я не маленький! – перебивая мать, процедил он. – Лала моя сестра, и я за неё переживаю! Ты не имеешь права от меня ничего скрывать! – черты его лица заострились, взгляд стал холодным, а голос твёрдым, как у взрослого, не терпящего неповиновения.
Женщина с грустью и лаской посмотрела на него.
– Ты сейчас так похож на своего отца, Огниан... – одними губами произнесла она.
– Неправда, – шёпот. – Я не похож на него! – затаённая обида. – Совершенно не похож! У отца даже цвет волос иной – рыжий, как апельсин, а у меня… чёрный! Почему? – негодование. – Почему, мама? – боль.
Женщина потупила взгляд. Ссутулилась.
– У меня тоже чёрный, – произнесла она после недолгого молчания.
– Но я не похож на отца. Совершенно никак! Даже по характеру… А я так хочу, так хочу, чтобы он… – Огниан уткнулся носом в макушку сестры.
– Он любит тебя, – тихо произнесла мать. – Он строг с тобой лишь по одной причине: хочет, чтобы ты вырос настоящим мужчиной.
– Так и будет, – твёрдо заявил он. – Обязательно вырасту настоящим мужчиной – военным, как и он. Я буду защищать свой народ, свою землю и Родину. Отец будет мною гордиться!
– Будет, будет… – кивнула женщина и погладила Огниана по плечу.
Отведя в сторону взгляд, он посмотрел на мигающую лампу.
– Мам… Что с Лалой?
Тишина.
– У неё… – судорожный вздох.
– У неё… – чувствуя, как в воздухе повисло напряжение, эхом терпеливо повторил он.
– Аутизм – запустив руки в волосы, женщина, не в силах больше сдерживать раздирающую душу боль, согнулась и громко, надрывно зарыдала. Лазарина дрогнула и заплакала.
Едкая печаль разлилась по венам Огниана. Чёрной лентой застелила глаза. Жгутом передавила горло.
Он опустил веки.
– Ты умерла… Вместе с тобою умер и я. Умерла… – покривился, будто испил сок полыни. – Какое это страшное слово – «умерла»! Отвратительное. Скверное, – Огниан распахнул глаза. – Тебя больше нет… – покачал головой. – Не верю… – шёпот с привкусом мёртвой надежды. – Смириться с этим выше моих сил! Твоя свеча погасла навсегда. Её задул… нелепый рок? Увы, не он… а я и он.
… – Что ты рисуешь? – положив руку на спину девочки, Огниан, находившийся в подростковом возрасте, посмотрел на чистый лист бумаги, в центре которого стояла одна-единственная жирная точка.
– Рисуешь… Рисую Вселенную, – запнувшись, произнесла она и, встретившись с взглядом синих глаз, робко улыбнулась.
– Это наша планета? – он ткнул пальцем в нарисованную точку.
– Планета, планета… Не смотри! – прикрывая ладонями рисунок, порывисто прошептала Лазарина. – Не смотри! Не смотри на неё! Ты… ты разве не видишь то, что вокруг неё?
– Свет? – поглаживая сестру по голове, Огниан попытался улыбнуться, но не получилось. Он всеми силами старался понять, что же нарисовала его сестра.
– Знаешь, – Огниан стал неспешно убирать с могилы опавшую листву, – я до сих пор храню твои рисунки. И последний тоже. Тот самый, где на чёрном фоне ты изобразила облако и чьи-то протянутые вперёд руки. Я храню все рисунки… даже те, где нарисован