– Яблоко? – чуть удивился он. – Почему ты решила изобразить именно его? – за последние годы он стал неплохо понимать рисунки сестры. Через них она рассказывала ему обо всём: что её впечатлило, о чём она думает, что хочет. Поэтому сейчас он чётко знал: Лала хотела ему что-то показать. – Ты хочешь яблоко? – спросил он, на что Лазарина, высвободившись из его объятий, присела на корточки и пальцем пририсовала к яблоку листок. Огниан улыбнулся. – Ты, верно, читала ту книгу, которую я недавно тебе привёз? Она тебе понравилась? – девушка встала и, прижавшись спиной к его груди, стала опять выводить носком полусапожка контур нарисованного ею фрукта. – Да, – Огниан вновь обнял сестру за талию, – в греческой мифологии существует красивая история про яблоко. Если не ошибаюсь, то на свадьбе Пелея и Фетиды богиня раздора Эрида в отместку за то, что её не пригласили на праздник, бросила среди гостей яблоко с надписью «Прекраснейшей». По совету бога Зевса три богини – Афина, Афродита и Гера – призвали Париса выбрать из них прекраснейшую. Афродита пообещала Парису, что, если он выберет её, она найдёт ему самую красивую девушку на земле, Афина сулила ему военную славу, а Гера – власть над миром. Парис вручил яблоко Афродите, и она помогла ему увезти прекрасную Елену в Трою… Этот фрукт послужил поводом к Троянской войне.
– Я неверно истолковал твой рисунок, – Огниан достал из кармана брюк спичечный коробок. Повертел в руках. – Не о книге и не о своих впечатлениях от неё ты хотела мне сообщить. Ты хотела мне рассказать о своих предчувствиях. И именно поэтому нарисовала запретный плод – яблоко раздора…
… Огниан вошёл в палату к сестре и, чувствуя, как от душевной боли в груди точно ломаются рёбра, нервно рассмеялся. Голова раскалывалась, в ушах звенело от надрывного, пронзительного внутреннего крика. Но никто, кроме него самого, его не слышал.
Резко прекратив смеяться, он опёрся спиной о дверь.
– Будь он проклят, – сквозь зубы процедил Огниан, глубоко и медленно задышал.
Подавляя в себе желание крушить и ломать всё, что могло попасться под руки, сжал кулаки. С силой сомкнул челюсти. Сверлящая жгучая боль монотонно билась в его сердце, колко пульсировала в венах и подобно солёной воде жгла открывшуюся рану в душе, порождая в его рассудке только лишь злость, ненависть, гнев.
– Лала… – надломлено произнёс он и, скользнув взглядом по сидящей на полу в углу комнаты девушке, расстегнул верхние пуговицы кителя.
Лазарина улыбалась и, словно не замечая, что он вошёл в палату, увлечённо пускала мыльные пузыри. Ступая по скрипящим половицам, Огниан приблизился к сестре и присел рядом.
– Пол холодный, замёрзнешь, – тихо сказал он и, упёршись локтями в колени, сцепил пальцы в замок. Девушка, дунув в палочку, создала новый пузырь. – Нравится? – спросил Огниан, на что Лала неожиданно кивнула. Повернувшись к нему лицом, она сняла с него фуражку и положила на рядом стоящий стул. Откинула за спину косу и прижалась щекой к его плечу. Нежно погладила его запястье. Огниан улыбнулся.
– Ты все так же чувствуешь меня… Знаешь, когда мне плохо, – он обнял её за талию. Посмотрел на потолок – высокий, немного желтоватый; на стены – белые; на стол – круглый, деревянный. На тумбочку, где на старом номере газеты стоял слепленный из пластилина жираф. Задержав на нём взгляд, Огниан задумался. – Лала… – прошептал он. – А ты никогда не задумывалась, что, когда лошади идут или бегут, раздаётся стук их копыт; когда на пол падает стакан, когда разбивается зеркало, мы слышим звон. Когда ломается ножка стула, рвётся бумага, раздаётся секундный шум… Когда же сердце разлетается на мелкие осколки, этого никто не слышит… А ведь этот звук намного громче взрыва, стрельбы, фейерверка… А ты… – он, зарывшись носом в волосы сестры, вздохнул. – Слышишь мою душу, моё сердце… мою боль.
Приподняв голову, Лазарина посмотрела на Огниана, и он, заметив в глазах сестры мутный скорбный дым печали, провёл ладонью по её лицу. Попытался вновь улыбнуться, но не получилось. Девушка поцеловала его в кончик носа и, обняв руками за шею, прижала его голову к своей груди. В этот момент Огниан почувствовал, как под его кожей точно разлилось тепло – невесомое, хрупкое, родное. На плечи легла шаль спокойствия. Колющие страдания притупились. Стало легче дышать, проще думать. Он знал: это продлится недолго, через пару часов его душа вновь будет гореть в агонии чувств и эмоций, но пока… Пока он может чуть отдохнуть и насладиться утешительными касаниями сестры, которая, запутав свои пальцы в его волосах, начала слегка покачиваться.