Лазарина улыбнулась. Огниан, заглянув в зелёные глаза сестры, притянул к щеке её ладонь.
– Про свободу? – догадавшись, спросил он. Девушка, кивнув, вновь накрыла их одеялом. – Прости… Забыл рассказать. Этот Радан! Как только я про него подумаю, то… – тяжёлый вздох. Поцеловав пальцы сестры, Огниан прикрыл глаза. – Узнав от Аглаи всю правду, – начал он, – я уговорил её на следующий день познакомить меня с… другой Виолеттой. Настоящей, как она говорит. Мы встретились в парке недалеко от их дома. Немного втроём прогулялись и, когда Аглая наконец-таки на некоторое время решилась оставить нас наедине, то мы поговорили. Знаешь, Лалочка, Виолетта днём другая, нежели ночью. Более робкая, застенчивая, чистая. Она боялась, смущалась меня. Не позволяла брать за руку, несмело смотрела в глаза... Она ничего не помнила о совместно проведённых ночах. Умоляла молчать об этом, никому не говорить. Особенно ему – Радану. Она плакала… Просила оставить её. Забыть навсегда. Уйти… Ведь она любит его, своего жениха… Но Лала! Моя Виолетта тоже любит и… не Радана! Не Радана, а меня, понимаешь? Она мне сама об этом ночью сказала. Я был в замешательстве, в смятении. Не знал, что и делать. И тут ещё эта Греция, это назначение! Я не выдержал и пришёл к ней ночью. Виолетта знала… Она надеялась, верила, что я вернусь. Не оставлю её.
Огниан чуть помедлил, прежде чем продолжить.
– Желавшая прекратить наши свидания Аглая, заперев все окна, заставила выпить Виолетту снотворное, но… Она не предусмотрела того, что её сестра привыкла добиваться поставленной цели. Сделав вид, что подчинилась воле Аглаи, Виолетта спрятала за щекой таблетки, а после ими же и усыпила сестру. – улыбка. – Потом вышла на балкон и… Заверив, что скучает по мне и мечтает о свободе, начала убеждать меня податься с ней в бега, но я её отговорил. Всё-таки надо смотреть в будущее, а в нём – неминуемая война. И у меня есть ты… Поэтому нельзя действовать, поддавшись сиюминутному желанию. Я не смогу быть всё время рядом с ней, а родственники вряд ли одобрят выбор той девушки, которая живёт в их дочери… Поэтому я попросил её потерпеть, совсем немного подождать. Свадьбы не будет. Я устрою так, что Радан не сможет на неё попасть. Его больше никогда не будет в нашей жизни. Отныне для родных Виолетты он будет подлецом, который, запятнав честь их дочери, не пошёл с ней под венец… И тогда я спустя время смогу просить её руки у её родителей. На Виолетте не будет клейма неверной невесты, и её отец с матерью будут вынуждены нас благословить.
Огниан зажёг спичку. Жёлто-красное пламя на миг осветило его худую ладонь с заострёнными пальцами.
… В палате Лазарины царил лёгкий беспорядок: по письменному столу, в центре которого стояла раскрытая гуашь, были разбросаны рисунки и цветные карандаши; дверь тумбочки была немного приоткрыта; на кровати виднелось скомканное покрывало, на стуле – мятая блузка. Огниан, пройдя вглубь помещения, задумчивым взглядом окинул стоящую возле окна сестру. Переминаясь с пятки на носок, она сцепила за спиной руки и покачала головой. Улыбнулась. Огниан подошёл ближе.
– Лала, – почти не размыкая губ, произнёс он. Девушка, подняв руки, точно желая дотянуться до высокого потолка, закружилась. Чуть приподняла ногу. Прыгнула. Огниан, чувствуя, как силы его покидают, как ему с каждой новой секундой становится всё труднее дышать, стянул с шеи чёрный галстук и, расстегнув верхние пуговицы рубашки, присел на стул. Забарабанил пальцами по столу.
Лазарина, закружившись по палате, беззвучно засмеялась. Огниан сжал кулаки.
– Виолетта мертва, – шёпотом произнёс он и, судорожно вздохнув, запустил руку в волосы. – Мертва, – повторил он, словно сам до сих пор не верил в произошедшее.
Девушка, широко распахнув глаза, резко остановилась и, чуть помедлив, подбежала к нему. Упав рядом с ним на колени, она обеспокоенным взглядом заглянула в его глаза. Чуть склонила голову набок. Ладонью коснулась его щеки. Огниан содрогнулся.
– Это всё так похоже на сон, – смотря в точку на стене, произнёс он. – Бестолковый, жуткий, мерзкий сон! – процедил он и зажмурился, почувствовал, как Лала положила голову к нему на колени. – Я не верю… Я не хочу верить! – Огниану казалось, что он выпал из реальности и все происходящее вокруг было лишь маревом – горьким, солёным маревом с толикой иронии. – Помнишь, – после небольшой паузы начал он, – Виолетта обещала сделать всё красиво? Она сдержала своё слово. Только красота эта оказалась уродством для меня. Смерть… Какое в ней очарование, Лала? Какая в ней свобода? Её нет! Смерть – это конец, конец всему! Абсолютно всему! Глупцы те, кто утверждает иначе. Смерть стирает с лица земли всё живое. Уничтожает. И нет после неё обратной дороги. Она всегда рядом… Идёт по пятам, куда бы мы ни бежали. Где бы мы ни скрывались. Шаг за шагом она приближается. Сливается с нашей кровью, с нашей душой. Она так похожа на пулю, на ту самую свинцовую пулю, что лежит в кармане моего сюртука. И тот миг, пока она летит до твоего виска или сердца, и есть жизнь… Так зачем же уменьшать дистанцию от дула пистолета до тела? Зачем, Лалочка?