… Придя через день к сестре, Огниан первым делом прошёл к дальнему углу палаты, чтобы взглянуть на то, что там находилось.
– Бегония, – одними губами потрясённо произнёс он и, взяв цветы в руки, посмотрел на сестру. – Лала, кто тебя навещает?
Девушка никак не реагировала на его слова, точно не замечала присутствия рядом с собой. Макая кисточку то в воду, то в краски, она аккуратно что-то выводила на альбомном листе.
– Я расспрашивал твоего врача и весь персонал приюта, но они клялись, что никого не было. Даже дежуривший ночью сотрудник побожился, что тебя никто не тревожил. Лала, – Огниан подошёл к сестре, – он соврал?
Вдруг девушка, не отрываясь от своего занятия, что-то беззвучно зашептала. Огниан, всматриваясь в движения губ сестры, замер. Сконцентрировался. И спустя пару секунд машинально стал повторять за Лазариной: «Во сне целовал меня третий. Пусть тот, что был с яблоком красным, иссох бы, как яблоко красно; пусть тот, что дарил мне злат-перстень, сквозь перстень скользнув, провалился» [1] Он сглотнул. Тревога прочно сковала его сердце и душу. Переведя взгляд на рисунок, Огниан моргнул. Его дыхание перехватило.
– Лала… Что это за мужчина изображён на твоём рисунке? – он коснулся ладонью её плеча, но девушка, дёрнувшись, скинула его руку, резко встала. Подошла к шкафу и, открыв его, начала что-то искать. – Лала, поговори со мной. Я знаю, ты можешь.
Лазарина резко развернулась к нему лицом, и он увидел, что она, улыбаясь, сжимает в руках ярко-жёлтое платье, которое он ей дарил.
– Ты хочешь переодеться? Зачем? Уже вечер… Лала, тебя не выпустят на улицу, – он подошёл к сестре, которая начала расстёгивать блузку. Коснулся её волос и замер. – Лала, – чувствуя, как голова пошла кругом, Огниан крепко сжал ладонями плечи девушки. – Что это на твоей шее? Что это за точки? – девушка попыталась вырваться, но он не отпускал. – Лала, прошу, скажи мне, что происходит!
– Отпусти, – застыв, апатично, едва слышно произнесла девушка. Смотря сквозь него куда-то вдаль, вновь улыбнулась. Огниан притянул к себе девушку, но она ловко вынырнула из его объятий.– Уходи, – повесив платье на стул, она взяла с тумбочки книжку и присела на диван.
– Нет, – решительно заявил Огниан.
– Уходи, – спокойно повторила Лазарина, но он не сдвинулся с места. Швырнув в него книгу, она притянула колени к груди.
Огниан опустил глаза. Скользнул взглядом по лежащему под ногами детскому сборнику Хармса и выпавшему из него засушенному цветку. Нагнувшись, он взял его в руку. – Гиацинт… – посмотрел на сестру. – Лала…
– Во сне целовал меня третий. Пусть тот, что был с яблоком красным, иссох бы, как яблоко красно; пусть тот, что дарил мне злат-перстень, сквозь перстень, скользнув, провалился; а кто целовал меня в дрёме, целуй не во сне меня – в яви![1]
– В ту ночь я всё-таки остался рядом с тобой и все узнал, – пауза. – Что я почувствовал тогда? В тот самый миг, когда на пороге палаты увидел его? Услышал знакомый голос и мягкую фразу, подобную наступлению рассвета зимой: «Здравствуй, Огниан»? – он вскинул бровь. – Потрясение? – горькая ухмылка. – Боль? – шёпот. – Ярость? – качание головой. – Гнев или ненависть?..
Он посмотрел на чернильно-синее небо и почувствовал, как внутри него всё сжалось от печали и давящей муки с лёгким, едва уловимым шлейфом угрызения совести. В этот миг Огниану почудилось, что он, стоя посреди тёмного зала, вдыхает его спёртый, пропитанный насквозь отчаяньем и безысходностью воздух. Ощущает, как в сердце нечто, подобное металлу, остывает, а крысы – жадные, ненасытные крысы – изгрызая, словно лакомый кусочек сыра, проклятую душу, устраивают в ней своё маленькое пиршество.
– Нет, не что-то одно. Пожалуй, всё вместе. Ещё… страх. Удушающий страх. Но не за себя, Лалочка, а за тебя, – вязкий блёклый туман на море раздирающих душу чувств взял Огниана в свой плен. – Он обезвредил меня. Заглянув в глаза, приказал молча наблюдать, как он… – Огниан глубоко вдохнул запах ночи, леса, кладбища. – Как он пьёт твою кровь и тем самым узнаёт всё то, чем пропитаны твои мысли. Мечты и сны. А ты… была рада ему. Отдаваясь в его власть, ты дарила ему энергию, силу и жизнь. А главное – удовольствие. Наслаждение от созерцания моего внутреннего горения. Слабости. Беспомощности. Я не мог тебя защитить. Никак. Прости.
Он чуть пошатнулся.