– Это не в твоей власти, – её плечи опустились. Она отошла от шкафа.
– В моей, – сквозь зубы уверенно сказал Огниан и застегнул молнию на куртке. – Запомни, – его взгляд стал ледяным, – я не перестану бороться за брата. Тьма никогда его не заполучит. Я не позволю этому случиться, а также я не допущу, чтобы пелена сделала из меня и из него дьявольских кукол. Мы не будем марионетками ни в её руках, ни в «игре» чёрного и белого.
– Огниан… – обречённо, кусая губы.
– Милена, – подойдя к ней, он взял её руки в свои. – Спасибо, что нашла меня и дала понять, что у тебя всё хорошо, но… – освободив одну из своих рук, он провёл по носу Милены кончиком мизинца. – Прости меня, – хрипло и приглушённо. – Прости, что не оправдал твоих надежд. Пойми. Прошу… – положив ладонь на её затылок, стал путать пальцы в её распущенных волосах. Почти коснулся её лба своим. – Я не могу поступить по-другому.
– Знаю, – ломко сказала Милена. – Но надо. Иначе никак.
Огниан ничего не ответил, лишь молча посмотрел в серые глаза. В его взгляде были нежность и грусть.
– Прости, – поцеловав Милену в лоб, он разжал её пальцы. – Больше мы никогда не увидимся, – проведя ладонью по её щеке, он отстранился. Улыбнулся одними уголками губ. – Будь счастлива, – развернулся, но Милена схватила его за локоть, не дав уйти.
Покачав головой, она обняла его. Доля секунды, и её губы встретились с его в полном исступления поцелуе. Огниан не стал отвергать Милену, лишь теснее привлёк к себе.
– Любовь, любовь… Как много жизней ты поломала, – Ант вязко улыбнулся, – но и спасла, не отрицаю. Ах, какая проказница, какая негодница!
– Смотрю я на тебя и думаю… – в комнате для него стало душно и Тимофей расстегнул несколько пуговиц своего одеяния. – Опасный ты человек…
– Неужели ты в этом сомневался? – перебивая его, елейно поинтересовался Ант.
– И глупый, – спокойно закончил свою мысль Тимофей и улыбнулся, заметив, как его собеседник вмиг стал серьёзным. – Милена-то ведь продолжает нас и видеть, и слышать, а ты позволяешь себе на столь серьёзные для неё темы… шутить?
– В каждой шутке есть доля правды, – ровно отозвался Ант. – Или ты со мной не согласен? Разве не любовь погубила Париса и Елену? Разве не любовь спасла Марию Магдалену? У всего есть две стороны, одна из которых светлая, а другая – тёмная. Не находишь никаких параллелей? – его губ коснулась лёгкая усмешка. – А Милену я уважаю и ценю. Она достойна почитания не только за то, кем она сумела стать после всего произошедшего, но и за то, что вернулась, рискуя собственной душой. И не только потому, что хочет помочь твоему другу, но и потому, что желает спасти того, кого любит. Кому навечно отдала своё сердце. Немногие сумели бы совершить то, на что решилась она. Милена верит в Огниана не меньше, чем Авелин верит в Радана, – короткая пауза, поразительно похожая на торжественную. – И только их вера, – тихо и с горечью, – может уберечь любимых ими мужчин. И спасти их всех, – последнюю фразу Ант произнёс с едва уловимым налётом разъедающей его душу зависти.
Тимофей нахмурился. Он прекрасно знал, что его собеседник – честолюбивый и гордый – одинок. Из пешки он мечтал превратиться в ферзя, а потому ему ни в коем случае нельзя было иметь собственное «солнце». Уязвимое место. Но, как известно, даже в пучине Ада жестокие и надменные демоны могут мечтать о свете. О любви. Так уж повелось от падения Люцифера. Но для этого должно быть сердце – пусть исколотое, разорванное, отданное во власть зимы, но оно должно быть. И теперь Тимофей задавался вопросом: есть ли оно у Анта? Есть ли сердце в груди статного, не знающего жалости мужчины? И какое оно – коварное или испуганное? Вопрос в пустоту. В никуда. Но ответ на него уже есть. Он томится где-то в недрах сознания. Он прост и понятен. Логичен и чист. В каждой Тьме есть Свет, в каждом Свете есть Тьма. Две части одного целого. Иначе и быть не может.
– Не понимаю, – пробурчал Тимофей, одновременно думая и о братьях, и о колдуне. Поняв, что произнёс это вслух, и тут же почувствовав на себе тяжёлый взгляд Анта, поспешил задать вопрос: – Когда Милена с Огнианом успели полюбить друг друга? – он старался не смотреть на влюблённых, продолжающих дарить друг другу секунды неподдельного счастья.
– Тимофей, Тимофей, – неожиданно ласково сказал чернокнижник. – Можно кого-то любить и при этом не касаться его ни дыханием, ни пальцами; не встречаться под сиянием луны; не видеть при свете, в толпе или в поле; не знать ни привычек, ни вкуса его поцелуев. Любить и не иметь возможности смотреть в глубину его глаз. Любить, любить… Ни за что. Просто так. Лишь единожды услышав его шёпот в тишине, прикипеть душой, создать связующую нить. И тогда, – его голос стал до неузнаваемости мягок, – неважно, сколько километров вас разделяет, сколь далеки вы друг от друга, ведь между вами уже есть притяженье душ и сердец.