Он молча приблизился к ней. Его тянуло к этой женщине, словно мотылька к огню. Присев на корточки, он бережно обвёл пальцами контур её лица и коснулся подбородка. Хотел было её поднять, но короткий взгляд – и Авелин, встав на колени, потянула руки к его лицу. Чтобы не потерять равновесие и быть ближе к ней он тоже встал на колени и крепко её обнял.
– Ты здесь, – заговорила она, словно боясь поверить в это. – Здесь, – погладила его щёки, брови, губы. – Вернулся… Услышал.
По телу Радана пробежала согревающая волна, словно он после длительной поездки приехал домой, где его ждали, любили и берегли.
– Тише, тише, – прижавшись щекой к макушке Авелин и погладив её вдоль спутанных волос, он холодно посмотрел на Леона. Тот, присев на подлокотник кресла, вернул ему взгляд, полный неприкрытой ненависти.
В разлитой по комнате тишине теперь можно было отчётливо услышать доносящийся из камина звук потрескивающих поленьев, пожираемых огнём. Рыжее свечение рисовало на стенах и потолке дрожащие бархатные контуры кованой каминной решётки. Заставляло хрусталь настольной лампы мерцать – мягко и радостно, как снег, поливаемый лучами яркого солнца, как звёзды в лунном свете.
Смотря в глаза Леона, Радан не мучился угрызениями совести. Он совершенно не сожалел о том, что, не разобравшись в ситуации, напал на друга. Бывшего друга. Потому как считал: никто не смеет трогать то, что принадлежит ему и только ему, Радану. Защищать, оберегать – да, но по-хозяйски трогать – однозначно нет.
– Авелин... – Радан поцеловал её в висок. – Что произошло? – как можно сдержаннее спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ. Но Радан желал узнать все детали, чтобы в судный час напомнить их тому, кто заставил страдать единственную отраду в его жизни. Напомнить во время самой жестокой казни, которую когда-либо видел мир.
Подняв на Радана затуманенный взор, Авелин закусила нижнюю губу и отстранённо покачала головой. Казалось, она была далека от него настолько, насколько бес от креста. Свет от Тьмы. Вода от огня. В её покрасневших и опухших глазах пульсировала боль – глухая, тупая боль. А ещё там плескались граничащие с безумием капли страха, покрытые шалью пустоты. Сердце Радана словно пронзило ледяной иглой. Одно имя. И он всенепременно сровняет с землёй того, кто посмел обидеть Авелин, по щекам которой скатывались слёзы.
– Авелин, – мягко произнёс Радан и хотел было уже вытереть солёные капли с её лица, как вдруг она стала выкручиваться из кольца его рук, неуверенно, но в то же время упрямо. Радан нахмурился, но позволил ей вынырнуть из своих объятий. Резко вскочив на ноги, она, чуть не упав, опёрлась спиной о стену, точно желая в ней раствориться.
– Скажи, – Радан поднялся с колен и убрал чёлку с глаз, – тебя напугал… – пауза.
Потупив взор, Авелин поправила разорванную лямку платья и обхватила себя руками за талию.
Секунда.
Две.
Три.
Тишина зазвенела тонким плачем.
– Огниан? – сквозь шипение спросил Радан.
Авелин, которую заметно колотило, исподлобья посмотрела в его глаза, но тут же отвернулась. По её быстрому взгляду, который был красноречивее любых, даже самых громких слов, он понял, что не ошибся.
– Дьявол! Авелин… – подойдя к ней вплотную, Радан сжал её плечи. – Чего он хотел? – слегка её встряхнул. – Почему ты сразу же, как увидела его, не отдала ему письмо? Сразу, как я тебя просил! Он…
– Пусти меня! – зажмурившись, Авелин упёрлась руками в грудь Радана, отталкивая его от себя, но на сей раз он не позволил ей этого сделать. Держал крепко. Непреклонно. Авелин начала его бить. И её удары, наносимые то ладонями, то кулаками, не причиняли ему весомой физической боли, но наносили раны где-то в глубине сознания. Авелин – его певчая птица, его солнце, гонящее зиму, – секунда за секундой отдалялась от него всё дальше и дальше. Близкие ранее души будто начала разделять бездна, не позволяющая Радану двинуться в сторону Авелин. Ведь шаг сулил падение, после которого ничего уже нельзя было вернуть. Радану казалось, что он теряет девушку так глупо, но так заслуженно. Он не уберёг её. Не защитил. Не был рядом, когда был так нужен.
– Я поверила… А ты, ты! – она постепенно перестала вырываться. – Ты все ещё помнишь о них. Помнишь… – её голос упал до едва различимого шёпота. – Я – никто, я грязь, они всё: жизнь, воздух. Как ты для меня, Радан. Они, она…