Так, вдвоем, они прочесывали подвал метр за метром. В конце концов, ходить с вытаращенными глазами, боясь пропустить малейшее отклонение еле видимых лучей двух карманных фонариков, надоело, и они решили передохнуть. Акопяну очень не хотелось верить в царский флаг. Может они не в СССР, а в Югославии, например, мало ли в мире трехцветных флагов, да и кириллица там, а может это кино снимали, Игорюха ведь увидел в бинокль только флаг, мог и не понять. В общем, Арсен был готов придумать и поверить в любую историю, которая бы объяснила ошибку Кимова с этим флагом.
Однако по молчанию Юрия Акопян понял, что все его попытки с опровержением неприятного им всем факта бессмысленны. Далее разговор зашел о более насущном, о Федорове. Им обоим казалось, что тот что-то знает, но не договаривает. Особенно подозрительным оказался Семенов, который еще со своей первой встречи с Сергеем там, в казарме, посчитал, что тот что-то от них скрывает.
– Ну какова вероятность, что мы появимся в подвале недалеко от Москвы, но так, чтобы никто не видел? Искусственный это провал. И уверен, что Сергей об этом знает.
– Думаешь, нам его специально из будущего открыли?
Семенов лишь пожал плечами.
– Я его о провале еще ночью в первый раз тет-а-тет спрашивал, когда вы спали. Как партизан молчал. Это для нас закрытая тема почему-то.
Акопян задумался. Все-таки неприятно, их всего четверо, а такие секреты друг от друга.
– Ладно. Пошли смотреть дальше. Может, это действительно ему нужно, а не только чтобы от нас отвязаться.
В свою очередь, Федоров тоже не очень жаловал своих товарищей.
Кимов – не будь войны, этот второгодник, в жизни не поступил бы в военное училище. А на гражданке дорожка у него была бы одна. Сидел бы уже давно. Ради чего ему быть верным? Ленинец-Сталинец – вряд ли. Не его интересов эти категории. В общем, сегодняшнее безоговорочное подчинение это только привычка, условный инстинкт, выкованный фронтом и дальнейшей службой в армии, который будет нивелироваться со временем, открывая настоящий внутренний характер.
Арсеныч – наоборот, характер слабый, при этом истеричен и фанатичен. Может посчитать, что окружающие недостаточно верны делу Ленина-Сталина и привести приговор в отношении предателей в исполнение. С него станется. Банкир, одним словом.
Презабавно. Убить могут как из шкурных соображений, так и из-за подозрения в недостаточной верности общему делу.
Семенов – Юра не глупее самого Сергея. Сложись по-другому обстоятельства, может, сообща над бомбой работали бы или летали бы вместе. Посему, скорее всего, он думает как сам Сергей. Не ты убьешь – тебя убьют. Даже не ради чего-то, а просто из страха и неуверенности в товарищах.
Четверо, конечно, лучше трех и тем более двух, но намного хуже двенадцати. Одному против одиннадцати тяжеловато, при таком количестве людей тебя всегда кто-то видит. А вот троих…
Все-таки две неполные недели знакомства это катастрофически мало чтобы хоть как-то доверять друг другу, особенно, когда речь идет о возможной личной выгоде. Ну и нельзя не учитывать, что всем к тридцатнику и все несемейные. И это притом, что в стране с мужиками страшный дефицит. В принципе, выбирай любую. Тоже показатель определенной асоциальности. Золото, оно ведь страшнее любого пистолета. А здесь еще алмазы, бриллианты, рубины, …. Чего им только не насовали ради выполнения задачи, и один только Бог знает, сколько и чего еще специально для них припрятано.
На первый взгляд, единственное, что может как-то сплотить – обида за СССР. Это при условии, что народ прямо-таки стенает под нынешним трехцветным флагом, обливаясь слезами и кровью. А если нет, вдруг, только лучше стало? Пропадет последняя связывающая их ниточка долга. Исчезнет сам смыл всей этой их экспедиции.
И надо же было ему эту песенку вспомнить. До нее, там, в подвале, и мысли не было, насколько они сейчас опасны друг для друга. С другой стороны, в чем он не прав? Из-за куда меньших ценностей даже родственники порой друг друга убивают.
Сергей никогда не любил работать с людьми. Его бесила постоянная глупость окружающих, нелогичность их поступков, в основном, в ущерб себе же. Сам же практически всегда мог объяснить зачем он что-то сказал или сделал – для того-то, того-то и того-то, потому-то. Даже дверь в метро он с детства открывал так, чтобы прикладывать минимум усилий, исходя из того, в какую сторону пошло ее движение перед ним.